Изобретательным его план точно был, если не сказать – дерзким, но если бы хоть одна из костяшек не повалила следующую, немедленное разоблачение привело бы к самым плачевным результатам, особенно если мрачная теория Эрни относительно насильственного медикаментозного «лечения» соответствовала действительности. Оглядываясь назад, я изумляюсь, как мог я согласиться на такой риск. Могу лишь предполагать, что моя благодарность за возобновленное общение с друзьями и отчаянное стремление выбраться из «Дома Авроры» – живым – заглушили природную осторожность.
Эрни выбрал 28 декабря, потому что узнал от Дейдры, что миссис Джадд в этот день отправится в Эд на рождественское представление со своими племянницами. «Все зиждется на разведке», – говорил он, постукивая себя по носу. Я предпочел бы, чтобы на сцене не было Уизерса или этой гарпии Нокс, но Уизерс уезжал в Робин-Гуд-Бей только в августе, чтобы навестить свою мать, а миссис Джадд Эрни считал самой рассудительной из наших тюремщиков, а следовательно, и самой опасной.
День «Д». Я объявился у Эрни через полчаса, после того как в десять Неумерших уложили спать.
– Последняя возможность выйти из игры, если думаете, что не справитесь, – сказал мне хитрый шотландец.
– В жизни не шел на попятную, – солгал я сквозь приходящие в упадок зубы.
Эрни открутил решетку вентиляции и извлек из тайника мобильный телефон Дейдры. «У вас самый шикарный голос, – сообщил он мне, когда мы распределяли между собой роли, – и трепотня по телефону – это то, чем вы привыкли зарабатывать себе на жизнь». Я набрал номер Джонса Гочкиса, несколько месяцев назад добытый Эрни из записной книжки миссис Гочкис.
В ответ раздалось сонное: «В чем дело?»
– Алло, мистер Гочкис?
– Слушаю. Кто вы?
Читатель, вы будете мною гордиться.
– Доктор Конуэй, «Дом Авроры». Я замещаю доктора Кверхена.
– Боже, что-нибудь с матерью?
– Боюсь, что так, мистер Гочкис. Крепитесь. Не думаю, что она протянет до утра.
– О! Да?
Где-то на заднем плане прозвучал требовательный женский голос:
– Кто это, Джонс?
– Боже! В самом деле?
– В самом деле.
– Но что… с ней такое?
– Тяжелый плеврит.
– Плеврит?!
Возможно, глубина моего вхождения в роль слегка превышала мою компетентность.
– У женщины в возрасте вашей матери всегда может случиться плеврит Хили, мистер Гочкис. Слушайте, я подробно изложу свой диагноз, когда вы сюда приедете. Ваша мать вас спрашивает. Я дал ей двадцать миллиграммов – э-э – морфадина-пятьдесят, и она не чувствует никакой боли. Но странно то, что она все время говорит о каких-то драгоценностях. Снова и снова повторяет: «Я должна сказать Джонсу, я должна сказать Джонсу…» Вы что-нибудь понимаете?
Момент истины.
Он клюнул!
– О боже… Вы серьезно? Она помнит, куда их дела?
Женщина на заднем плане произнесла:
– Что? Что?
– Кажется, она ужасно расстроена и хочет, чтобы эти драгоценности остались дома.
– Конечно, конечно, но где они, доктор? Она говорит, куда их припрятала?
– Слушайте, мне надо вернуться в ее комнату, мистер Гочкис. Встретимся в приемном отделении «Дома Авроры»… Когда?
– Спросите ее, где… нет, скажите ей… скажите мамочке, чтобы… Слушайте, доктор… э-э…
– Э-э… Конуэй! Конуэй.
– Доктор Конуэй, вы можете поднести телефон ко рту моей матери?
– Я врач, а не телефонный клуб. Приезжайте сами. Тогда она вам скажет.
– Скажите ей… просто пусть, ради бога, держится, пока мы не приедем… Скажите ей… что Пипкинс очень ее любит. Я буду… через полчаса.
Окончание начала. Эрни застегнул свою сумку с инструментами.
– Отличная работа. Держите телефон у себя, на случай если он перезвонит.
Для падения второй костяшки я должен был стоять на страже в комнате мистера Микса и следить за происходящим сквозь дверную щель. Из-за большого упадка сил верный талисман котельной в великом побеге не участвовал, но его комната располагалась напротив моей и он понимал «Ш-ш-ш!» В четверть одиннадцатого Эрни отправился в регистратуру, чтобы сообщить сестре Нокс о моей смерти. Это домино могло упасть в нежелательном направлении. (Мы долго дискутировали, о чьем трупе и кто принесет известие; смерть Вероники, чтобы не вызвать подозрений у нашей мегеры, потребовала бы от Эрни разыграть драму, которая ему не по силам; смерть Эрни, о которой сообщила бы Вероника, отпадала из-за ее чрезмерной склонности к мелодрамам; комнаты их обоих соседствовали с комнатами не вполне еще бесчувственных Неумерших, которые могли бы вставить нам палки в колеса. Моя же комната находилась в старом школьном крыле, и единственным моим соседом был мистер Микс.) Большая неизвестность заключалась в персональной ненависти сестры Нокс ко мне. Поспешит ли она увидеть своего поверженного врага, дабы вонзить мне в шею шляпную булавку и убедиться, что я действительно умер? Или сначала как следует отпразднует это дело?
