Чёнмё-Плаза, перед рассветом. Холод! Я никогда не знала холода. Какой огромной она казалась! После жизни в куполе у меня закружилась голова, хотя площадь эта никак не могла быть более пятисот метров в ширину. Вокруг вечных ног Возлюбленного Председателя сновали потребители; жужжали подметалки пешеходных дорожек; шныряли такси с седоками; дымили форды; вдоль бордюров тащились мусоровозы; восьмиполосные автострады, освещаемые солнцами на столбах и прикрытые сплошными навесами, пролегали в каньонах из стекла и бетона; под ногами урчали трубопроводы; то вспыхивала, то тускнела РекЛ; неоновые надписи и логотипы слепили глаза; сирены, моторы, сплетения проводов; эластичное покрытие, пружинящее под ногами; свет всевозможной интенсивности, падающий под всевозможными углами.
Да, удачно сказано: дух захватывало. Даже запахи были новыми, после ароматизированного воздушного потока обеденного зала. Ким-чи, выхлопные газы, сточные воды, людской пот. В дюйме от меня пробежала какая-то потребительница, крикнула: «Смотри, где стоишь, ты, клониха!» – и была такова. Я даже не успела извиниться. Волосы мои шевелились от дыхания невидимого гигантского вентилятора, и мистер Чан объяснил, что воронки улиц разгоняют утренний ветер до высоких скоростей. Он зигзагами провел меня по тротуару к зеркальному форду. Трое молодых людей, восхищавшихся автомобилем, при нашем приближении смешались с потоком потребителей, а задняя дверь прошипела и открылась. Шофер помог мне войти внутрь и закрыл дверь. Я стояла там, чуть пригнув ноги.
В просторном интерьере горбился какой-то бородатый пассажир, работавший на своем сони. Он источал властность. Мистер Чан сел впереди, и форд втиснулся в транспортный поток. Через заднее окно я видела, как золотые арки Папы Сона попятились, соединяясь с сотней других корпоративных логотипов, и мимо заскользили все новые и новые символы: часть была мне знакома по РекЛ, но большинство я видела впервые. Когда форд притормозил, я потеряла равновесие, и бородач пробормотал, что никто не будет против, если я сяду.
Неуверенная, отдал он приказание или же расставил ловушку, я извинилась за незнание требуемого здесь Положения Катехизиса и, как обучают в Ориентации, нараспев произнесла:
– Мой ошейник – Сонми-четыреста-пятьдесят-один.
Пассажир лишь протер свои красные глаза и спросил мистера Чана о прогнозе погоды. Тепло, ясно и ветрено, ответил шофер, добавив, что на улицах сильные заторы и наша поездка займет часа полтора. Бородач посмотрел на свой ролекс и выругался.
Мы успели отъехать недалеко, когда на нас вдруг обрушился какой-то рев. Во мне все так и вскипело от ужаса: это, конечно, явился Папа Сон и хочет наказать меня за то, что оставила службу. Но рев понемногу стихал, и через заднее стекло форда я увидела днище парящей черной машины. Пассажир спросил у мистера Чана, чья, по его мнению, эта авиетка: сил Принуждения, Единодушия – или же просто какому-то члену Правления вздумалось продемонстрировать всем гражданам нижних слоев, под чьей скользящей тенью должны они выстраиваться в очередь? Мистер Чан рассудил, что вернее всего последнее.
К чему задавать вопрос, ответ на который потребует еще десятка вопросов? Не забывайте, Архивист: я никогда не видела Внешнего мира, даже какого-либо здания снаружи, и меня никогда никуда не перевозили; однако же теперь я ехала в зеркальном форде по магистрали второго по величине мегаполиса Ни-Со-Копроса. Я была не столько туристкой, следующей из одной зоны в другую, сколько путешественницей во времени, прибывшей из прошлого века.
Форд вырвался из-под урбанистического купола возле Лунной Башни, и я увидела свой первый рассвет над горами Канвондо. Не могу описать свои чувства. Это зрелище, становясь все более ослепительным, совершенно меня зачаровало: Истинное Солнце Имманентного Председателя, его расплавленный свет, как бы окаменелые облака – и Его небесный купол, невообразимо высокий и широкий! Я обернулась, чтобы увидеть в лице соседа по форду отражение моего собственного священного ужаса, но, к вящему моему изумлению, бородатый пассажир дремал. Почему все городище не остановилось, проскрежетав, и не исполнилось благоговения перед лицом такой неотразимой красоты? Мне это казалось непостижимым.
