Она уронила голову на руки. Раздражение выгорело, оставив после себя только неприятную пустоту и уже привычное безразличие.
***
Она затянула резинку на волосах туже, чем обычно.
У двери стоял Том. Он однозначно скучал: слишком внимательно рассматривал обои и иногда хмурился. Гермиона совсем не ждала от него извинений и, похоже, была в этом права.
— Ты не замерзнешь в рубашке? — спросила она, смотря на стену над его головой. — Давай я принесу тебе свитер. Похолодало.
Она изо всех сил старалась не надеяться на благодарность или хотя бы простую вежливость, но вдох все равно застрял в горле. Том ответил ей не сразу.
— Да, давай.
На улице облака вытесняли солнце и голубые лоскуты неба. Похоже, начинался дождь. Несколько капель упали ей на щеки.
— Извини за то, что я тогда сказала.
Она настолько сильно хотела этих извинений от него, что могла заглушить это только своими. Мысленно Гермиона несколько раз повторила: «Я взрослее, я умнее, я тоже неправа», чтобы обида хоть немного схлынула, но этого не случилось.
Том мазнул по ней безразличным взглядом.
— Мне плевать на твои извинения.
— Спасибо за честность.
В кабинете Франчески Том выбрал сесть в кресло. Он чем-то напоминал ей фейерверк, который дрожал на месте до того, как взорваться в воздух.
— Как ты провел это время?
Гермиона вдруг поняла, что в этот раз желала услышать этот разговор от начала до конца, не выпадая и не отвлекаясь. Она наклонилась вперед.
Том неопределенно махнул рукой. Франческа поправила очки и, мельком глянув на время, добавила:
— Миссис Грейнджер платит мне десять галлеонов за час не для того, чтобы ты молчал или лгал.
— Как скажете, — ответил он. — Я отвратительно провел это время.
— Почему?
— Потому что мне все в этом мире противно.
— Это похоже на злость, — уклончиво сказала она, а потом, когда молчание затянулось, продолжила: — О, ты в ярости.
— Конечно, — ответил Том и провел ладонью по лицу. — Сразу предупреждая вопросы: я злюсь на то, что меня притащили сюда против воли.
Гермиона громко хмыкнула. Какой мелкой, бессмысленной была причина. Она откинулась на спинку кресла и, наколдовав себе подставку для ног, легла удобнее. Сейчас она совершенно не чувствовала к нему ни жалости — такой привычной, от которой сжималось сердце, ни симпатии, что уже давно следовала за ней. Все это блекло, и становилось легче.
— Только ли на это ты злишься, Том? — спросила Франческа, а потом добавила: — Я вижу, что природа твоей злости намного глубже этого. Возможно, какие-то еще ситуации вызывают у тебя это чувство?
— Я злюсь, что в этом мире я делал много необдуманных решений.
— Так ли это на самом деле? Ты, именно ты, их не делал.
— Но я бы сделал, — возразил Том. — Не надо все опять спихивать на то, что меня никто не любил.
Он сложил руки на животе. Его лицо казалось серым из-за темноты за окном.
— Хорошо, — вдруг согласилась Франческа. — Закрой глаза и попробуй представить эту злость, это чувство, и говори мне обо всем, что у тебя ее вызывает. Не задумывайся.
— О, прекрасно. — Том громко цокнул языком. — Хорошо. Злость. Что ж. — Он снова цокнул, а потом начал медленно перечислять: — Еда, вилки, ложки, чашки. Кровать, пыль, окна, пол, ванная, выключатели. Расписание, книги, шкаф, огонь, серый, каша…
Франческа поморщилась, но Том этого не мог видеть.
— Остановимся на кровати. Почему?..
— Иногда мне сложно вставать, — сказал он и сжал в кулаке край свитера. — Я просто могу лежать часами в неудобной позе, но у меня нет возможности лечь по-другому, у меня начинает болеть спина и неметь ноги. А-а пыль потому, что она везде оседает и мне надо ее убрать, но я не хочу, пол липкий, а в ванной надо мыться.
Гермиона против воли представила все, что он говорил.
— Ты злишься потому, что ты должен это делать?
— Не знаю, — ответил он через время. — Я хочу покоя, чтобы меня никто не трогал, не лез ко мне.
— Что в твоем понимании покой? — спросила Франческа.
— Раньше у меня он просто был, — уклончиво ответил Том. — Я просто жил, не думая об этом психоаналитическом бреде! А теперь мне постоянно, — он выделил это слово, — постоянно плохо. Мы говорим много бессмысленных, пустых слов, которые ничего не значат и ничего не меняют.
Она на какое-то мгновение задумалась, вправду ли Тому помогала психотерапия, хотел ли он этого или просто делал все по инерции. Он словно находился в какой-то замкнутой комнате со стеклянными стенами, и постепенно, день за днем, засасывал и их тоже. Гермиона вернулась в реальность от голоса Франчески:
— …твоя злость очень похожа на то, что ты совершенно не хочешь воспринимать реальность. Проще злиться на ветряные мельницы, чем признаться себе…
Том подался вперед, уперевшись руками в подлокотники.
— Да в чем мне себе признаваться? Как этот ваш заученный бред относиться конкретно ко мне?
Франческа села прямее. Гермионе хотелось, чтобы его вывели на эмоции, заставили выплеснуть всю желчь, что переполняла его.
— Как ты думаешь, как он относиться к тебе? — жестко спросила она. — Давай же, удиви меня.
Том вздрогнул, как будто увидел привидение. Он рвано вдохнул.
