Гермиона задумалась, что он имел в виду: первый мир или вообще мир живых? Она осмотрелась, чувствуя, словно наблюдала всю эту сцену издалека. Рон обошел Тома по кривой дуге и рывком открыл шторы, но стало только немного светлее. За окном была какая-то облачная муть и ни одного солнечного луча.
— Как мы красиво заговорили, — сказал Рон. — А тебе чужда благодарность?
Том улыбнулся, но эта улыбка была надломленной, скорее брезгливой. Так не улыбался ни один знакомый ей человек.
— Ну что ж. Спасибо, что сломали мне жизнь. Спасибо, использовали в своих целях. И спасибо…
— Том, — грозно перебила его Гермиона, — что случилось?
— Ох, да ничего не случилось, — ответил он приторным голосом. Это тут же вернуло ее в воспоминание о Долорес Амбридж и ее сладких интонациях для ядовитых слов. — Просто я изо дня в день занимаюсь какой-то херней без возможности прекратить свои чертовы страдания. И все почему?
— Почему же? — спросила Гермиона. Она быстро сжала кулаки, стараясь подавить в себе раздражение. У нее почти сразу заболела спина, и она положила ладонь на шею.
— Потому что ты решила, — тихо начал Том, но казалось, что с каждым его новым словом голос становился громче, — ты решила найти какие-то Богом забытые книжки, и тебя даже не остановило то, что меня надо вышвырнуть из моего мира ради этого. Ради книжек. Вдуматься только! Я просто предмет, с которым можно делать все, что угодно!
Он прошел мимо нее к выходу из комнаты. Гермиона почти что ухватила его за предплечье, но он ловко вывернулся. Она еще сильнее сжала ладони в кулаки и так же резко их разжала. Внутри нее чесалось и кололось желание уязвить его.
— Слушай, а ты это хорошо придумал! — выкрикнула она ему в спину. Том ее проигнорировал. — Прости, что помешала сломать свою жизнь. Наверно, для тебя было бы лучше идти путем ненависти к себе и окружающим еще пару десятков лет!
Том замер на лестнице и посмотрел на нее таким острым и злым взглядом, и она ощутила приятную дрожь предвкушения. Он облокотился на перила и замер в деланно расслабленной позе.
— Может, так было бы лучше, — сказал он негромко, но достаточно четко, чтобы было слышно. — Представь, как тебя бы запихнули в будущее и сказали, мол: «Гермиона, вся твоя жизнь — это фарс, поэтому давай как-то по-быстрому придумай себе новую цель!» Или — что еще круче — тебе бы ничего не сказали, а просто кинули в пустой квартире на несколько недель. Отличный сценарий, ага?
— Ты ведешь себя как ребенок, — вдруг сказал Рон за спиной Гермионы. — Я вижу, что тебе просто хочется на кого-то покричать, поэтому, будь добр, делай это в другом месте.
— В каком другом месте? Может, мне сходить в Министерство и сказать во всеуслышание, что, оказывается, существуют миллиарды и миллионы других миров? — спросил Том сквозь стиснутые зубы, от чего это было больше похоже на шипение. Он резко одернул на себе футболку, как будто она сильно ему мешала.
— Погоди, — спокойно сказал Рон, и Том замер на первых ступеньках лестницы, не оборачиваясь. — Что тебя так сильно разозлило?
— Меня злит все, — ответил он, а потом повторил очень вкрадчиво: — Совершенно все.
Гермиона положила руку на перила и сжала. Ногтями она поскребла по лакированному набалдашнику. Когда Том заговорил, каждое его слово звучало так хлестко, как пощечина.
— Этот дом меня раздражает: то, какой он чистый и правильный. Вы словно создали какой-то сказочный мир, чтобы упорно не возвращаться в реальность. Эти все расписания, кто готовит завтрак; эта гипертрофированная опека. Как будто ты стараешься изо всех сил убедить себя, а они стараются убедить тебя, что ты не неудачник, который работает в скучном магазине. Как будто ты делаешь что-то важное.
Повисла пауза, которой Том, кажется, наслаждался. Он посмотрел на Гермиону и продолжил, не меняя интонации:
— И ты со своей ненужной опекой. У тебя нервы сдают, когда тебя не слушают и не делают, как хочется тебе. У тебя просто нет ни одного занятия, которое не переросло в работу. Ты совершенно посредственна. И что будет, если убрать всю эту шелуху? Ничего не будет. Никого. Вы не люди, а набор советов из журнала «Идеальная семья».
Гермиона медленно выдохнула.
— Знаешь, — сказал Рон, хмурясь, — твои слова очень ранят. Ты что, даже не понимаешь, как это звучит? За всю свою жизнь ты научился только отвечать злом на все, что с тобой происходит?
— Я прекрасно понимаю, что говорю и зачем.
Гермиона осмотрела их прихожую: сейчас она казалась отчего-то пустой. Том стоял в центре этой пустоты и брезгливо поджимал губы.
— Может, поэтому тебя и не усыновляли, — сказала она, и Том сжал челюсти. Он еще какое-то время молчал, а потом медленно спустился к дверям, обулся и вышел.
Ей не хотелось за ним идти. Они сели на ступеньках. Потом, спустя какое-то время, Рон сказал:
— У меня просто нет слов.
Гермиона обняла колени. Ее плечи давила невидимая плита.
— Это все его депрессия, — наконец ответила она, — он не хотел говорить это нам.
— Точно, — хмыкнул Рон, — без депрессии Том сжег бы дом.
— Рон!
