На месте зашедшего солнца стояли теперь светлые, необычайного вида облака. Они стояли высоко над догорающей зарей и мерцали странным серебристым светом. Свет этот был прерывистый, неровный, облака словно дышали, то вспыхивая, то угасая. Очертания их медленно менялись. Сквозь облака просвечивали первые звезды. Это было необычайно и, как все непонятное, немного страшно.
Ромка вылез из камышей, подошел к Мише.
— Осокин, что это такое? — тихо спросил он.
Не оборачиваясь, Миша поднял вверх руку, словно боясь, как бы Ромка не спугнул облака.
— Слышь, что это? — Ромка тронул его за плечо.
— Это серебристые облака, — шепотом сказал Миша, — они появляются страшно редко.
Он вынул из кармана записную книжку, стал набрасывать в ней быстро меняющиеся очертания облаков. Ромка подошел к нему совсем близко, они стояли рядом и смотрели на чудесные облака.
— Который теперь час? — спросил Миша.
— Не знаю; верно, уже десятый…
— Это надо бы точно знать. Я сейчас пошлю телеграмму в Академию наук.
— Куда? — испуганно переспросил Ромка.
— В Москву, в отдел атмосферной оптики Академии наук.
Миша спрятал книжку.
— Это облака необыкновенные, — горячо заговорил он, — они состоят не из паров, а из космической пыли. Поэтому они самые высокие — восемьдесят километров над землей. Видел падающие звезды? Ну вот, когда они сгорают, получается космическая пыль. Ее ученые находят на самых высоких горах. Она лежит там на вечных снегах — такие маленькие черные точки.
Миша искоса взглянул на Ромку:
— А ты не занимаешься естествознанием?
— Занимаюсь, — запнувшись, ответил Ромка.
— Чем?
— Я — бабочек собираю, — хриплым, низким голосом сказал Ромка.
— А махаоны есть?
— Пять штук, и «мертвая голова» есть, и «павлиний глаз». Целых три ящика. Да ты прих… — он вдруг остановился, подозрительно взглянул на Мишу: Ромка больше всего боялся, что Осокин подумает, будто он подлизывается и теперь лезет, чтобы помириться.
— Я приду, — тихо сказал Миша. — А ты ко мне придешь?
— Обязательно приду, — облегченно вздохнул Ромка, — а что у тебя есть?
— Что есть? — Миша помолчал, потом сказал медленно и значительно: — Есть настоящая метеорологическая станция, основанная в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Я провожу там наблюдения.
— Врешь? — Ромка был ошеломлен.
— Приходи — увидишь.
— А на станции что?
— Как что? Приборы. Станция настоящая, только маленькая. На ней дед мой работал, потом папа, потом мама, теперь я.
— А где твоя мать?
Миша молчал.
— Умерла?
— Да.
Было уже совсем темно. Ромка сел на землю, незаметно стал вытаскивать куски мела из карманов и класть их под себя.
— А какие приборы есть на станции? — спросил он неестественно оживленным голосом.
— Есть два Цельсия, Вильд, Бессон, — как все метеорологи, Миша называл приборы по именам их изобретателей. — Словом, приходи — увидишь.
— Завтра приду. Держи!
Ромка протянул было Мише руку и вдруг опустил ее.
— А ты мне здорово дал сегодня, — обиженным голосом сказал он. — Пять синяков поставил. Не веришь — покажу.
— Ты же первый стал кидаться, — вздохнул Миша. — Так когда завтра придешь? Хочешь в тринадцать ноль-ноль? Я в это время снимаю показания.
— Ладно. В тринадцать ноль-ноль приду.
Они взглянули на запад — от серебристых облаков не осталось и следа, — везде ярко светили июльские созвездия. Большой Лев зашел почти совсем, а Дева пока только опустила за горизонт свою левую руку.
После обеда отец спросил у Миши:
— Ты вечером никуда не собираешься?
— Хотел к Букову пойти. А что?
— К нам приедут гости: Виктория Викторовна с дочками. Мы как-то были у них года три назад. Помнишь?
— Да. Мы ездили еще с мамой, — сказал Миша, — это было очень давно. Девочки эти, кажется, близнецы?
Отец молчал. Он прислонился лицом к нагретому солнцем столбу веранды и смотрел в сад. Короткие, подстриженные под машинку волосы отца были редкие, седые.
В густой листве старых вязов и лип острый железный флажок флюгера домашней метеостанции терялся, был чуть заметен.
Миша знал: сейчас отец взглянет на него так, будто только что увидел, и скажет что-нибудь совсем ненужное — лишь бы Миша не заметил, что он опять думает о том, как мама каждое утро, собираясь на метеостанцию, вот с этого самого места смотрела в сад, искала глазами железный флажок. Зимой флажок весело зеленел среди голых черных ветвей, и даже было слышно, как он поскрипывает на морозном ветру. А летом он прятался среди деревьев, и их густая шелестящая листва заглушала его голос.
— Итак, сегодня мы принимаем наших милых гостей, — сказал отец.
Миша нахмурился: он обещал Ромке Букову зайти за ним, потом вместе снять вечерние показания приборов, а теперь вот сиди дома, дожидайся каких-то девочек, потом веди их на метеостанцию, объясняй, как устроены приборы. Через минуту девочки все забудут, только даром потеряешь время…
— Я пойду к Букову, — упрямо сказал Миша, — на кой мне эти близнецы?
— Нет, Михаил, — мягко, но решительно сказал отец, — Виктория Викторовна звонила мне в институт, я пообещал, что ты будешь дома. А теперь выходит, что я обманул и ее и девочек. Надо остаться.