Вот и мост. Доски настила гулко застучали под ногами. Посредине моста мы остановились, в последний раз взглянули на бор. Глухой черной стеной он резко выделялся на посветлевшем небе. Над самой кромкой, касаясь невидимых вершин, медленно подымалась луна. Она заметно побледнела, диск ее был совершенно круглый — сегодня была середина фазы «полнолуние». Взглянул в сторону «Кавказа». Все окна его домов багрово светились, словно в домах были открыты дверцы печей или начинался пожар.
Под мостом беззвучно текла черная река, наш Оскол. Изредка слабая волна сталкивалась с темным, невидимым «быком», раздавался тихий всплеск. Отец нерешительно обнял меня.
— Шаровая молния, Толик, от нас не уйдет. Лето очень жаркое, гроз будет еще много, пойдут теперь одна за другой.
— А за вереском еще пойдем? — спросил я. — Мы так и не успели его собрать.
— Конечно. Через неделю пойдем. Он цветет очень долго — до самых заморозков.
…Отец умер осенью. Он знал, что болен смертельно, но до последнего дня говорил о нашем походе в Петропавловский бор за вереском, за шаровой молнией.
Сейчас мне уже на четверть века больше, чем было отцу в последний год его жизни. Шаровой молнии я пока не видел, но не теряю надежды на встречу с нею.
С раннего детства — с семи, а может, даже с пяти лет — я полюбил собак. Это было не то обычное умиленное любование, когда ребенок при виде пса улыбается, зовет его, бросает кусочек хлеба и тут же отворачивается, забывает, обращаясь к предметам, более достойным внимания. Нет! Это была любовь неистовая, всепоглощающая, любовь-страсть. Страсть эта наполняла мою жизнь. Вечером, ложась спать, уже засыпая, я радостно думал, что завтра день будет таким же счастливым, как сегодня: с утра, не умывшись, не позавтракав, я выскочу во двор, где меня встретят мои собаки. Обычно их было довольно много — пять-шесть бездомных, бродячих псов. В разное время я встретил каждого на нашей Нагорной улице, привел домой.
Приманить такого пса, вызвать его доверие было делом нелегким, требующим сноровки, опыта. Увидев бродячего пса, в поисках пропитания бегущего по улице, ни в коем случае не следует громко окликать его, останавливаться и тем более приближаться к нему. Боже упаси — пес тут же пустится наутек, он решит, что вы прикидываетесь добряком: подойдете — и вдруг ударите, погонитесь за ним. Так часто делали ребята в нашем Куранске, — всегда приятно почувствовать, показать свою силу над слабым, беззащитным. Напуганный пес потом очень долго избегает человека.
Итак, заметив пробегающую мимо собаку, надо тихо, призывно посвистать, потом, чуть замедлив шаг, как бы невзначай обронить кусок хлеба и идти дальше, идти не оглядываясь и ни в кое случае не останавливаясь.
Краем глаза вы замечаете: голод берет свое — преодолевая страх, пес медленно подходит к лежащему на земле хлебу, подозрительно обнюхивает — нет ли в хлебе иголки — и, осторожно обкусывая по краям, съедает. Начало есть! Теперь надо закрепить успех.
Я останавливаюсь. Пес не трогается с места, но и не убегает, Я роняю еще кусок хлеба (у меня их целая сумка — мать сшила специально). Заметьте — роняю, а не кладу на землю — это было бы грубейшей и непоправимой ошибкой: пес решит, что я нагнулся за камнем.
Второй ломоть съедается уже без опаски — пес начинает мне верить. Теперь надо постепенно сокращать отделяющее нас расстояние. Это, как правило, удается успешно: барьер подозрительности уже сломан. Пес подходит все ближе. Вот он уже сидит передо мной и выжидающе смотрит мне в лицо, следит за моей рукой. Возможно, что мой хлеб — первая пища после длительного голодания. Я достаю из сумки куски хлеба, бросаю, пес подхватывает на лету. Теперь предстоит сделать последний шаг — пес должен взять хлеб из моих рук. Взял! Победа! Я глажу пса по голове, по бедной, всклокоченной, черной, серой, белой голове с нависшими на глаза космами. Он лижет мне руку. Это счастье! Отныне мы — друзья. Теперь надо назвать его, дать ему собственное имя — пусть он будет Лохмач, Серко, Пират, Волчок. Изысканных имен не даю — некогда их искать: пес должен идти не на безличное «На́-на́-на́!», а на ему лишь принадлежащее имя.
Затем следовало поселение моего нового друга на нашем дворе. Обычно новоприбывший вступал в компанию, которая уже жила здесь, располагаясь кто где — у сарая, в саду, невдалеке от ворот, — там обосновывались самые недоверчивые: всякое ведь случается в жизни, как-то увереннее чувствуешь себя, когда рядом с тобой подворотня, — нырнул — и ты на свободе.
«Кормление зверей» производилось три-четыре раза в день. Я выходил во двор и тихо свистел. Минута — и я окружен своими собаками. Они садились полукругом а ждали. Холщовая сумка, наполненная объедками со стола, ломтями купленной специально для меня буханки черного хлеба, быстро пустела.