Случилось это в то же лето, когда я совершил несчастную торговую операцию с Волчком. Июль — это месяц, когда от зари до зари по совершенно чистому, белесо-голубому небу медленно движется солнце, не встречая на пути даже легкого облачка, вода в Осколе не остывает и ночью; в садах созревают самые ранние яблоки — белый налив, они — крупные, желто-зеленые, без румянца, кисловато-сладкие, с шоколадного цвета, горьковатыми, как миндаль, косточками внутри; листья на деревьях достигли уже полной зрелости — они все крупные, темно-зеленые, с очень крепкой сеткой жилок. Такой лист не легко сорвать, — только свирепым грозным вихрям, пригибающим старые древесные кроны к земле, вихрям, что внезапно в конце месяца налетали на Куранск, было под силу усеять дорожки нашего сада сорванными с деревьев живыми, сильными листьями.
Многодневная жара почти каждый год вызывала в нашем городе большую беду: за лето на улицах появлялись одна-две бешеные собаки. Я не помню случая, чтобы они кусали людей, — собак вовремя уничтожали, но каждый раз бешеная собака вызывала переполох — о ней долго говорили в городе.
Мне довелось только раз увидеть бешеную собаку, но случай этот запомнился на всю жизнь.
Было это после полудня, в самую жаркую пору, когда наша Нагорная становилась пустынной, словно ночью, — все живое пряталось от солнца. Отец и мать спали после обеда. Я томился от жары, от скуки, в одних трусах ходил по дому, по двору. Все мои собаки попрятались в тень — лежали в кустах в саду, в темном сарае. Бодрствовал только Степка. Увидев меня, он вытянулся, протяжно зевнул и сразу же стал хватать меня за икры — зной на него не действовал.
Я лениво гнал его:
— Отвяжись, Степка! Иди спать.
Но отделаться от Степки было не легко. И тут вдруг за воротами раздались крики:
— Вот, вот она! Бейте ее!
Я бросился к калитке. Со стороны выгона бежала собака. Это была небольшая дворняга, она скакала тяжелым галопом, низко опустив голову. Изо рта ее свешивались нити густой слюны. С соседней улицы за собакой бежало двое незнакомых мужчин с палками. Они не приближались к собаке, а только громко кричали, предупреждая, что собака — бешеная. Все произошло в считанные минуты: собака уже миновала наш дом, когда Степка с лаем кинулся за ней, — я не успел его схватить. Расстояние между ними уменьшалось. Сейчас Степка догонит собаку, и она сомнет щенка. Но тут распахнулась дверь одного из соседних домов, на крыльцо выскочил наш сосед-старик, полковник в отставке Сухих. Он был в шинели без погон, накинутой поверх белья, — полковник отдыхал после обеда. В руках его была двустволка. Сухих вскинул ружье, выстрелил дуплетом — из одного и тут же из второго ствола. Оба заряда попали в собаку — она завертелась на месте, вздымая клубы пыли, и упала замертво.
Минута — и Нагорная ожила: из домов выскакивали жители, бежали к Сухих. Он стоял, окруженный соседями; все благодарили старика, спасшего нашу улицу от беды.
Я тоже подбежал к Сухих. Степка, испугавшись стрельбы, отстал от бешеной собаки и держался поодаль от людей. И тут неожиданно мой пес стал предметом враждебного внимания. Раздались негодующие голоса:
— Она покусала щенка!
— Да, да, мы все видели — они дрались!
Я знал: мои собаки давно вызывали осуждение соседей, но отец и мать сдержанно молчали, когда соседи требовали уничтожения «этой своры». И вот он — случай отомстить за пренебрежение к их советам. Напрасно старался я убедить озлобленную, кричащую, раздраженную зноем, перепуганную толпу. Меня не слушали, меня ругали, даже отталкивали, требуя, чтобы я ушел домой.
Люди обступили старика Сухих и требовали, чтобы он тут же, сейчас, немедленно пристрелил щенка, иначе тот взбесится через считанные дни, перекусает собак из «чумаковской своры», и что — что будет тогда? Куранску грозит эпидемия бешенства!
Сухих был в нерешительности — сам он не видел драки щенка с бешеной собакой, но вон сколько свидетелей, и все уверяют, что видели свалку, своими глазами видели! Как тут не поверить…
Я понял: Степку надо спасать, спасать немедленно, иначе будет поздно — он погибнет ни за что! Я кинулся к Сухих.
— Уверяю вас: Степка только погнался за собакой, но не догнал — вы выскочили и убили ее. Степка страшно перепугался — он боится стрельбы.
И тут вся орава бросилась ко мне. Как! Защищать этого шелудивого, этого почти бешеного щенка? Чего-чего не было выкрикнуто на разные голоса! Я ставлю свою собаку выше здоровья людей! Мне наплевать на других — главное, чтобы не трогали моего бешеного щенка! Я воспитан в себялюбии, в пренебрежении к людям — это наша родовая, чумаковская черта; яблоко не упало далеко от яблони: сынок весь в мать да в отца!
Я был опозорен, раздавлен, смят… Когда со мной было покончено, все снова атаковали старика Сухих: он не имеет права отвергнуть просьбу, нет, не просьбу — требование общества! Это было бы антигуманно!
И Сухих стал поддаваться. Я увидел — он уже верит этим людям, которые сами поверили в то, чего не было.