Ловля оказалась не такой уж сверхуспешной, как я предполагал. Рыбешки срывались с крючка, обнажая его жало, — надо было снова насаживать червяка. Или вдруг уклейки почему-то только притрагивались к насадке, «клевали» ее носом, но не заглатывали. Приходилось снова крошить хлеб, потом в живую рыбью гущу подбрасывать крючок с червяком.
Ловля сотни уклеек заняла часа три-четыре. Громко сказав «сто», я смотал удочку и направился домой.
Будет ли Пират есть живую рыбу? Вдруг откажется? Что делать с уловом? Выбрасывать жалко. Жарить? Но уклейка — крошечная, как ее чистить? От рыбешки ничего не останется…
Я вошел во двор. Собаки, как всегда, окружили меня. Но уклейки были только для беззубого Пирата. Остальные псы могут мне испортить все дело — станут вырывать из рук рыбу, а Пирату ничего не достанется. Оттеснив собак, я провел в сарай одного Пирата. Он сидел передо мной — большой, некогда грозный цепной пес-сторож, пес-охранитель, а сейчас дряхлый, немощный старец. Подслеповатые, когда-то карие, а теперь какие-то рыжие глаза полуприкрыты космами седой шерсти. Кудлатый, тоже совсем седой хвост слабо виляет — Пирату любое лишнее движение дается не легко.
Ну, будь что будет! Я открываю корзину. Уклейки еще не уснули, — сверху они прикрыты мокрой осокой. Я беру живую рыбешку, мелкие чешуйки остаются на пальцах. Протягиваю псу:
— Пират, на́!
Он обнюхивает уклейку. Возьмет или нет? — впервые за всю жизнь ему предлагают живую рыбу.
— Пират, ешь!
И вот, широко раскрыв беззубую пасть, он проглатывает уклейку, глаза его становятся блестящими — понравилось! Пират просяще смотрит на мою руку. Успех! Победа! Я вытаскиваю вторую рыбку, третью, четвертую. Пират уже не берет их из рук — ловит на лету! Корзинка постепенно пустеет, а Пират еще не наелся, он подталкивает головой мою руку — торопит меня.
Съеден уже почти весь улов, рыбок все меньше. Я заглядываю в корзинку: остался всего пяток. И тут наступает насыщение — Пират не поймал брошенную ему рыбешку, она упала на землю, пес ее не поднял.
— Нельзя, брат, надо докончить. Не говорить же тебе: эта рыбка, Пират, за твою маму, эта — за твоего папу…
Без всякой охоты — только из вежливости — он берег из моих рук последнюю рыбешку и облизывается — язык у него от старости не розовый, а какой-то серый.
Если перевести возраст Пирата на человеческий — было бы куда больше ста…
С того дня я три-четыре раза в неделю ходил на Оскол за рыбой для Пирата. Съедал он всегда свою норму — ровно сотню. Как и в первый раз, я ловил уклеек по счету.
Пират поправился. Теперь он не лежал с утра до вечера под сараем, а ходил по двору, по саду. Сильные, молодые псы его не трогали; они бережно относились к щенкам и к очень старым собакам, хотя между собой, случалось, грызлись до крови.
Как-то я возвращался с Оскола и, подымаясь по крутому откосу у нашего дома, увидел: Пират вышел со двора, сидит на улице — ждет меня. Бежать навстречу ему было уже не под силу.
Кормил я его только в сарае, чтобы не мешали другие собаки. Проглотив последнюю уклейку, взятую из моих рук, Пират благодарно лизал мне руку. Понятно: эта сотня рыбешек, съедаемая раз в два-три дня, была единственной и последней радостью в его долгой-долгой жизни.
Так прошел месяц или полтора. И вот, возвращаясь с очередной рыбалки, я не увидел Пирата возле нашего дома. Не было его ни во дворе, ни в саду. Я забеспокоился: мне было известно — старые собаки, чуя приближение смерти, уходят со двора и умирают в каком-либо безлюдном месте. Я продолжал поиски — вышел за ворота, осмотрел ближние окрестности — саженные заросли лебеды за нашим домом тянулись по задворкам до самого конца Нагорной. Мне почему-то казалось: Пират ушел именно сюда. Предчувствие меня не обмануло — позади дома полковника Сухих, отстоящего от нас довольно далеко, в лебедовых дебрях, я увидел Пирата, — он был мертв, хотя лежал в живой позе — уткнув морду в лохматые лапы; так обычно он спал у нас во дворе, под сараем.
Я пошел домой, взял лопату и похоронил собачьего Мафусаила на месте его упокоения.
Друзья мои — Мишка и Алешка — близнецы, сыновья столяра дяди Ивана, живущего в самом конце Нагорной. Лицом и фигурой братья почти неотличимы, но, не в пример большинству близнецов, всячески подчеркивающих сходство одинаковой одеждой, Мишка и Алешка очень не любили, когда их путали, старались внешне отличаться друг от друга: каждый одевался по-своему, что в то время было совсем не просто, но братья изворачивались. У обоих длинные полотняные штаны, у Мишки — черные, у Алешки — синие. Рубахи тоже разных цветов, близнецы сами их красили — одну в соке из ягод бузины, другую в наваре из дубовой коры; рубахи были лиловая и коричневая. И только лица — остренькие, треугольные, в густом крапе веснушек — неотличимы, но и тут более озорной Мишка нашел выход — он сбрил брови, чем придал лицу выражение иное, чем у брата.
Однажды вечером я зашел к близнецам. Мишка и Алешка были на веранде; сидя на полу, что-то мастерили из бумаги и деревянных планок.
— Что вы делаете? — спросил я.