«Тот рассказ, где мальчик (я писал о мальчике, очарованном видом цыганского табора, кибиток, костра и т. д. —
Типичное начало работы. Не надо сидеть над ним и придавать особое значение — со временем Вы будете такое в один миг писать.
Меня не удивляет, что Вы описываете болезненные существа: это тоже начальное самоковыряние. Постепенно, углубляясь в человека, Вы узнаете, что надо писать о здоровом и радостном».
Я не помню, что написал в ответ, но в третьем, и последнем, письме Пришвина были такие замечательные строки:
«Двадцать два года для поэта срок, а для прозаика — детство. Я начал писать в тридцать лет. И вы напрасно меряете рост только сроками. Как бывают сроки для пробуждения половой жизни, так и талант зреет органически.
Описание «гнилого мира» происходит от личной ущемленности, личной обиды. Но человек, которого я ценю и люблю, должен свою обиду и неудачи превратить в сострадание к другому существу, если оно несчастно, или в сорадование, если жизнь другого хороша и достойна удивления. Это путь родства со всем миром. Когда Вы сойдете с пути личной обиды и вступите на путь сорадования — тогда и пишите».
Трудно передать громадное впечатление, которое произвели на меня эти три письма. Знаменитый русский писатель обращается ко мне, безвестному студенту, словно к равному, ободряет, указывает выход из тупика, помогает найти торный путь. Да, надо писать о прекрасном, здоровом, радостном. Я глубоко осознал это, только когда прочел пришвинские письма. Только тогда понял, что меня самого тяготят вымученные темы моих первых рассказов. Надо уйти от них, забыть их.
И тут впереди мелькнула Аскания, таинственная, необычайная, точно некая дальняя неведомая страна. Аскания — мое спасение, думал я, «моя «земля обетованная», моя судьба! Любой ценой я поеду в Асканию, я увижу древнюю целинную степь, от века не тронутую людьми, я буду собирать цветы, травы, составлю свой гербарий. А потом, когда вернусь домой, буду писать о степных восходах и закатах, об асканийских зверях, птицах. А люди? Конечно же там живут необыкновенные люди: это ученые, изучающие степную флору и фауну, это рабочие, что ходят за дикими животными, дикими птицами; любовь к ним передается у асканийцев от отца к сыну — ведь Аскания существует на земле уже более полувека.
Оканчивался академический год. Мы, биологи-третьекурсники, сдавали последние зачеты, готовились к отъезду на первую в жизни производственную практику.
Как-то староста курса объявил: после лекций все должны остаться — он запишет, куда кто собирается поехать летом на практику.
Я подошел раньше всех.
— Так, — сказал староста, — куда?
— В Асканию-Нова, ботаником.
— А если там не будет мест?
— Больше никуда, только в Асканию.
Староста молча усмехнулся, записал. Потом подходили другие, чаще всего называли просто учреждение: селекционная станция, охотничье хозяйство — любая станция, любое хозяйство.
Я смотрел на своих товарищей с сожалением: у них не было своей Аскании…
Староста, закончив опрос, ушел со списком в учебную часть. Теперь надо было ждать решения декана. Помнится, я ждал спокойно, был уверен: декан пошлет меня только в Асканию, и никуда больше — просто не сможет отнять ее у меня.
И когда неделю спустя староста огласил список и, назвав мою фамилию, сказал «Аскания-Нова», я принял это как должное. На другой день начал готовиться к отъезду.