Десять человек с их курса хотели поехать, взяли его одного, хотя заведующий кафедрой профессор Решетов Иван Иванович только один раз с ним поговорил — пришел на практические занятия: они определяли солянки. Это лебедовые — очень трудное семейство, самое трудное в систематике цветковых. Но Каракум — царство солянок. Туркменский ботаник должен их очень хорошо знать.
На столе лежали ветки крупной древовидной солянки.
Профессор спросил:
— Что это, знаете?
Ашир взял две ветки, посмотрел на свет.
— Знаю — Черкез. Только тут два разных вида.
— Да? — сказал профессор. — Какие же?
— Этот Черкез растет на барханах, этот — на спокойных песках.
— А в чем разница?
В чем разница… Как скажешь, как объяснишь? Он хорошо говорит по-русски, но есть туркменские слова, которые просто не знаешь, как перевести. Скажешь — нет, совсем не то.
— Мне трудно объяснить по-русски, — сказал Ашир.
— Говорите по-туркменски, — сказал профессор. — Я родился в Туркменистане, прожил здесь всю жизнь.
Он так и сказал — «в Туркменистане», а не «в Туркмении», как всегда говорят русские.
Ашир заговорил по-туркменски. Профессор внимательно слушал, иногда улыбался, говорил:
— Да? Вон что! Интересно…
Потом сказал:
— Хорошо, правильно, — и отошел к другим студентам.
А через неделю Ашира зачислили в экспедицию.
Кончился завтрак. Сейчас ехать в пески. Вот начальник отряда вышел из палатки, несет пустую миску к кухне, но повар уже бежит мелкой рысью навстречу, обеими руками принимает миску.
Ашир едет с одной бригадой, Леся — с другой. Они практиканты при специалистах. Он — при геоботанике, она — при мелиораторе.
Ашир медленно идет к машине с деревянным домиком в кузове. Рабочие уже сели. Ждут геодезиста Валю. Он вечно опаздывает. Но вот и Валя вышел из палатки.
В Казанджике девушки-чертежницы называли его «Евгений Онегин».
Валя в правой руке несет деревянный ящик с теодолитом, левой осторожно трогает длинные косые бачки. Он очень следит за своими бачками: каждое утро подбривает их опасной бритвой — специально держит ее для этого.
Валя подымает в кузов теодолит.
— А ну, хлопцы!
Рабочие бережно ставят теодолит возле кабины. Там Валино место. На фанерной стенке нарисованы теодолит и перекрещенные рейки — чтоб никто не занял место по ошибке.
Можно ехать. И вдруг Ашир видит: Леся стоит возле своей машины, не садится в кузов. Она уже не в красной блузке, а в синем комбинезоне из «чертовой кожи», поэтому кажется высокой. Чего она ждет? Все сели, а она стоит, смотрит на «ЗИЛ». На «ЗИЛ»? Нет! Она на Ашира смотрит, смотрит и улыбается, ждет, когда он на нее взглянет.
Ашир не верит своим глазам. В чем дело? Что случилось? Ему кажется: все рабочие из обеих машин, все специалисты, повар, оба шофера — и Садыков и Кравченко — все, все смотрят только на них — на него, на Лесю. А Лесе все равно. Она кричит:
— Кош бол, Ашир!
Она прощается с ним по-туркменски — запомнила эти слова, хотя и не записывала их в свою красную книжечку…
Ревут моторы, стреляют синим дымом.
Бригады едут в разные места. «ЗИЛ» — к колодцу Капланли, «ГАЗ» — к колодцу Дас-Кую.
Ашир сидит на боковой скамейке сзади всех, на самом плохом месте. Его трясет, качает, бьет о стенку. Он ничего не замечает, ничего не чувствует. Он тяжело дышит, и улыбается, и не верит, что все случившееся сейчас — правда.
…Работать было очень трудно: с полудня поднялся ветер — на пустыню шел циклон. Пришлось вернуться в лагерь.
На севере циклон несет с собой дождь, а в песках — только ветер. Два дня в воздухе будет висеть душная желтая мгла, все видишь в сухом тумане. Утро наступает позже, вечер — раньше. Ночью по палатке все время, как мелкий дождь, стучит сухой холодный песок. Застегнешь на все крючки обе полсти, все равно к утру на брезентовом полу наметет тонкий серый слой. Его почти не видно; только когда встанешь с раскладушки, сразу отпечатаются следы босых ног. И песок везде — в книжках, в гербарии, в супе, в карманах, на простыне. Никто его уже не замечает, будто он был всегда.
Ашир, как приехал с поля, сразу же застегнул обе полсти, достал из-под раскладушки две туго перевязанные ботанические сетки, снял с них булыжник — пресс.
Смирновия была в самом низу — последний лист.
Как быстро сохнут растения в пустыне! Всего сутки — а лепестки вон уже погасли, не светятся больше, — обычный гербарный экземпляр. Не надо было так быстро закладывать ее в сетку, в соленой воде она долго могла бы жить.
Ашир вытаскивает из рюкзака «Флору Туркмении» — пять томов, без переплета; чтобы не измялись, каждый вложен в папку от старых школьных учебников: в «Грамматике туркменского языка» — бобовые, в «Задачнике по арифметике» — зонтичные, в «Книге для чтения по русскому языку» — злаки. Ашир аккуратно обрезал поля, суровой ниткой вшил листы в папки. Еще дома хотел заклеить обложки, написать сверху «том первый», «том второй», но не успел, а сейчас привык различать тома по старым обложкам.
Пока циклон, можно заняться камералкой — проверить, уточнить сомнительные виды, написать этикетки.