Ашир злится на себя — он сознает бессмысленность этих блужданий, но у него не хватает решимости сказать Лесе, что вот так кружить — это не только не найти Смирновию, это еще дальше отойти от лагеря, совсем сбиться с дороги. «Сейчас скажу ей, — думает он, — скажу, что надо забыть о Смирновии, какая тут Смирновия!» Но вместо этого он покорно идет следом за Лесей, считая шаги — пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь — и так до ста, потом они поворачивают влево.
Леся останавливается, кашляет — песок попал в горло. Кажется, она наконец начинает понимать, что случилось.
— Ничего не выходит, — с досадой говорит Леся. — Не понимаю, как вы могли сбиться на таком коротком отрезке? Всего пятьсот метров! Из-за этого мы впустую ходим в проклятом песке. Ничего не поделаешь. Надо возвращаться в лагерь. Пошли!
Но Ашир делает несколько шагов в сторону и опускается у подножия ближайшего бархана, ложится у его крутого подветренного склона.
Леся удивленно смотрит на него:
— Вы что? Устали?
— Нет, нам надо подождать, пока прекратится буря, — он старается говорить как можно спокойнее.
— Ждать? Здесь, на ветру?
— Да, пока песок не уляжется, мы не сможем определить, где находится лагерь. Идти наугад нет смысла. Будем только кружить на месте.
Леся изумленно смотрит на Ашира.
— Слушайте, Ашир, — говорит она раздраженно, — разве вы не знаете: буря — это циклон. А циклон может продолжаться и два и три дня.
— Знаю, — тихо говорит Ашир.
— Значит, мы все это время будем сидеть у этого поганого бархана?
Ашир молчит. Что скажешь? Надо было не выходить из лагеря. Он говорил, доказывал — она не послушалась. Теперь ничего не поделаешь.
— Чего вы молчите?
— А что мне говорить? — он ответил так тихо, что Леся не услышала.
— Ну вот, молчит… А я думала, туркмен в пустыне как дома — всегда найдет дорогу.
Ашир кладет подбородок на согнутые колени. Если он туркмен, значит, должен уметь, как собака, найти дорогу даже с завязанными глазами? Сейчас глаза ни к чему: где север, где юг, даже старик кумли́ — житель песков — и тот не скажет.
Леся не садится, стоит, ждет, — может, Ашир одумается. Волосы выбились из-под красной косынки, из черных стали серыми. Ашир чувствует на себе ее взгляд, но не подымает глаз. Нет, больше она не заставит его слоняться по пустыне. Надо сесть и сидеть здесь, у бархана, пока не утихнет ветер.
Наконец Леся, тяжело вздохнув, опускается рядом с Аширом.
— Ладно, — говорит она, — если вы не можете найти дорогу, подождем, пока стемнеет. Тогда разведем костер, из лагеря увидят — придут.
Ашир не отзывается, думает: как быть? Сейчас сказать Лесе, что костра не будет — он не взял спичек, или подождать до вечера? Может, Леся успокоится, перестанет волноваться. Нет, лучше сказать сразу. Не надо скрывать правду, даже если она горькая.
— Леся, я не взял с собою спичек, — говорит Ашир.
Она быстро оборачивается:
— Почему? Забыли совет Бориса Ивановича: «Идешь в пески на минуту — бери огонь и воду»?
— Вода у нас есть, — напоминает Ашир.
— Ага! Значит, вы водой попробуете разжечь костер? Интересная новаторская идея!
Наступает долгое молчание. Кругом тихо, только порой из-за бархана вдруг свистнет ветер да прошуршит песчаная поземка. Бархан высокий, немного прикрывает от ветра, но с вершины все время сносит песок, он тонким слоем ложится на спину, на плечи; пошевельнешься — песок течет в рукава, за воротник спецовки, в карманы. Песок уже на теле, в волосах, в бровях. Время от времени надо прочищать уши, нос — песок мешает дышать. Глаза лучше держать закрытыми, а то будут слезиться.
Очень медленно тянется время. Который час — неизвестно. Рассеянный ровный свет не тускнеет — май, дни длинные, стемнеет не скоро. Солнца нет. Песок давно остыл. Леся ежится, ей холодно в комбинезоне. У Ашира под спецовкой рубашка, майка.
— Слушайте, Леся, — неуверенно говорит он, — возьмите мою спецовку. Я тепло одет.
— Спасибо. Не надо, — сухо отвечает она. — У вас, в Туркмении, любят тепло одеваться. Взяли бы с собой ватный халат — можно спокойно сидеть под барханом хоть до утра.
Ашир ничего не говорит — ей холодно, вот она и сердится.
Он снимает спецовку из «чертовой кожи», накрывает Лесины плечи.
— Я ж сказала — не надо, мне не холодно, — раздельно, по слогам говорит Леся, но спецовка остается у нее на плечах.
Рубашка у Ашира с воротником. Рукава длинные. Он разгребает песок, ложится в ямку. Ничего, жить можно.
Кажется, начинает смеркаться. Куст Большого Селина справа из зеленого стал серым, бархан за ним совсем плохо виден. Ашир приглядывается. Нет, это просто песок несет гуще — ветер подул сильнее. Вон опять показался бархан, и Селин стоит зеленый. Ветер то усиливается, то ослабевает. Сколько времени он будет так дуть?
Ашир плотнее прижимается к бархану. Без спецовки ему сразу стало очень холодно, но бархан сейчас не греет, он холодный, как ветер… А если углубить ямку? Он начинает осторожно рыть одной рукой — надо, чтобы не заметила Леся. Еще спросит: «Что вы делаете, зачем?» — и сразу же сбросит с себя спецовку.
Ямка стала глубже, но на дне ее песок сырой, от него еще холоднее.