Он подобрал ноги, сел по-турецки, он явно опасался встать и приблизиться к Кара.
— Успокойся, Давлетыч. Завтра все обсудим. — Голос его стал испуганным, ломким. На всякий случай он взял из-под подушки и быстро надел в рукава телогрейку, натянул на голову пилотку.
— Если не уйдешь через минуту, буду бить, — сказал Кара. — Даю одну минуту.
Иван Иванович понял — это последнее слово. Надо убираться.
Он обул ботинки, пощупал телогрейку на груди; видно, там все было в порядке, все на месте. Покорным страдающим голосом сказал:
— Я иду, иду. Сейчас ухожу… До утра не дал побыть… Вот она, благодарность… Ладно, бог с вами!
И, согнувшись, прижимаясь к брезентовой стенке, почти выполз из палатки, в последний раз — уже у выхода — боязливо оглянулся на Кара — не ударил бы напоследок.
Но Кара не смотрел на него. Он стоял и пристально смотрел на «летучую мышь». Потом вышел из палатки. Было тихо, даже моря не слышно. Кругом стояла глубокая тьма. В ней исчез, пропал Иван Иванович.
Кара подошел к костру, ногами разбросал по песку догорающие ветки, вернулся в палатку.
Овез сидел на обычном своем месте у входа. При Иване Ивановиче он редко проходил на середину палатки.
— Плохо получилось, — сказал Кара, — обманул он нас. Совсем плохо получилось…
— Я знал это, — тихо отозвался Овез, — с первого дня знал.
— А почему молчал?
— Боялся, ты будешь сердиться…
— Ладно, — сказал Кара, — нитки у нас есть?
— Есть.
— Завтра утром надо починить сеть. Она не такая плохая. Хорошо починим — можно еще ловить.
— Конечно, можно, — сказал Овез.
На рассвете Осокину сквозь сон послышалось, что в дверь его кабинета кто-то постучал. Он поднял голову и, затаив дыхание, прислушался: кругом было тихо.
«Приснилось, — подумал Осокин, — никого там нет».
Он с огромным облегчением провел рукой по лбу и закрыл глаза. «Спать. Теперь спать…»
И в ту же минуту стук повторился снова.
— Кто там? — вполголоса спросил Осокин.
— Дмитрий Михайлович, — раздался громкий шепот медицинской сестры, — Елене Николаевне совсем плохо, она просит к себе вас и Мишу.
— Сейчас иду, — сказал Осокин.
Еще час назад, напрасно стараясь уснуть, он думал о том, что это неминуемо должно произойти, но внутренне поверить этому не мог, и теперь, когда это уже произошло, он удивился, что случилось все так, как он и ожидал со дня на день.
С Еленой Николаевной Осокин прожил восемь лет. Когда она пришла работать на его метеорологическую станцию, он был уже не молод, жизнь его была занята наукой, и он почти свыкся с мыслью, что навсегда останется одинок. К Елене Николаевне он отнесся так, как относился ко всем женщинам, — вежливо и безразлично.
Ей было двадцать два года, она только что окончила институт; на метеорологическую станцию ее приняли младшим наблюдателем.
Первый разговор их произошел в марте. Елена Николаевна вышла на площадку, чтобы записать скорость движения облаков. Она стояла у нефоскопа Бессона и смотрела на облака. Осокин подошел к ней.
Услышав сзади шаги, она, не оборачиваясь, вдруг спросила:
— Дмитрий Михайлович, какие облака вы больше всего любите?
— То есть как? — не понял Осокин.
— Ну, о каких облаках вы можете сказать — это самые хорошие, самые мои облака? — И, не дожидаясь ответа, сказала: — А мои любимые — вот, кумули, — она показала вверх — там плыли огромные кучевые облака. — Они прилетели позавчера, вместе с первыми грачами.
Она взглянула на Осокина, и он впервые заметил необычайное сочетание в ее лице: брови и ресницы черные, а глаза и волосы совсем светлые. Он смутился и, рассердившись на себя за это, резко повернулся и пошел к станции.
Через полгода они поженились. И на протяжении всего того времени, что прожили они вместе, Осокина не покидала мысль, что вся его теперешняя жизнь, все то счастье и радость, которые принесла ему Елена Николаевна, все это настолько необычно и не заслужено им, что вскоре неминуемо должно исчезнуть. Когда год назад врачи нашли у Елены Николаевны белокровие, Осокин подумал: «Ну вот и конец».
Дмитрий Михайлович оделся и вошел в комнату к сыну. Сквозь сетку детской кроватки у окна он увидел лицо Миши. Сейчас оно особенно поражало необычайным сходством с лицом матери: продольная морщинка на лбу, появлявшаяся только во время сна, черные брови при очень светлых волосах — все было как у нее.
Осокин вдруг вспомнил, как пять лет назад они с Леной сами заплетали эти шнурки — белые с синим, а потом долго не могли решить, где поставить кроватку, пока Миша сам не указал на место у окна: «Хочу тут».
— Михаил! — негромко позвал Осокин.
Мальчик открыл глаза.
— Одевайся, пойдем к маме.
Осокин отошел к окну и, пока Миша одевался, молча смотрел на совсем уже светлое апрельское небо.
Елена Николаевна лежала на высоко взбитых подушках. Лицо ее, обращенное к окну, было освещено зарей, Она слабо улыбнулась, увидя мужа и сына.
— А вот и Осокины пришли…
Она в шутку любила так называть их. Она хотела поднять руку, но не смогла, и тогда Дмитрий Михайлович понял, что силы уже оставили ее.