— Плохо мне, Осокины, родные мои Осокины, — тихо проговорила она. — Что на дворе, утро уже?
— Утро, — сказал Дмитрий Михайлович.
— И мороза не было? Ну вот видишь, твои синоптики опять напутали, а ты боялся, что яблони побьет… Открой окно, Дмитрий.
Осокин хотел возразить, так как на дворе было совсем еще холодно, но она взглянула на него, виновато улыбнулась, словно ей было неловко, что холод теперь уже больше не может повредить ей. Тогда Дмитрий Михайлович быстро подошел к окну, сильным рывком вынул зимнюю раму и широко распахнул окно.
В комнате стало очень светло и свежо. В саду цвели яблони, под ними слабо курились догоравшие костры — их разложили еще ночью, боясь, что на рассвете ударит мороз. Но мороза не было, и теперь, осторожно продираясь сквозь ветки цветущих деревьев, над садом поднималось большое малиновое солнце. Нижний край его был наискось срезан темной чертой горизонта.
— Вытри мел на рукаве, Дмитрий, — сказала Елена Николаевна, — вечно ты испачкаешься…
Он взглянул в окно.
— Вы видели вчера первые кумули, Осокины? Они лежали вдоль горизонта весь день. И сегодня лежать будут…
Она не могла уже говорить и знаком подозвала их к себе — отца и сына. Они опустились возле нее на колени, и стояли молча, без слов, строго и неподвижно и смотрели в последний раз на живое лицо ее.
Елена Николаевна пошевелила пальцами, и тогда они оба наклонились к ее рукам, головы их сблизились. Они прижали к лицу эти холодеющие руки, словно стараясь вернуть им тепло и жизнь.
Глаза Елены Николаевны потускнели. Она опустила веки, глубоко вздохнула. По лицу ее тихо покатились последние слезы. Тогда медицинская сестра подошла к Мише, взяла его за руку и повела из комнаты.
Быстрая золотая молния рассекала темные тяжелые тучи. Истекая синим дождем, тучи неслись над полями, погруженными во тьму.
А вдали, на горизонте, освещенном невидимым пока еще солнцем, сиял омытый лес. В нем, должно быть, уже пели птицы и на них с веток сыпались светлые дождевые капли.
Миша стоял перед большой картиной и смотрел на дождь.
Большой старинный дом был выстроен еще в конце восемнадцатого века. Здесь родилось и жило несколько поколений Осокиных. Путешественники, натуралисты, они большую часть жизни проводили в далеких экспедициях, изучая северное сияние, уральские горные породы или растительность тундры.
Из года в год дом Осокиных наполнялся новыми коллекциями, гербариями, чучелами птиц, редкими книгами и картами, старинными картинами, изображавшими природу. И постепенно дом этот стал похож на некий ковчег науки.
В одном углу зала висели изображения облаков. Это были не картины, а портреты. Художник писал каждое облако отдельно, придавая ему неповторимые черты, словно изображал человека. Разглядывая тихий розовый цирус, плывущий на страшной высоте, или стоячее огромное кучевое облако, или свирепый желтобрюхий нимбус, несущий грозу, Миша смотрел на них, как на всамделишные живые облака.
Но это было прежде, а теперь, глядя на знакомые изображения, Миша думал, что и облака, и дождь, и молния почему-то вдруг потускнели, словно остановились в своем движении и умерли, и на холсте вдруг стали заметны мазки красок.
Этого не было при маме. Они приходили сюда каждый день, садились под картину, на которой шел дождь, и, накрывшись маминым платком, «слушали дождь». Под платком было совсем темно. Миша спрашивал:
— Мама, можно посветить?
— Посвети.
Он вынимал из ее косы гребень, распускал волосы и быстро проводил по ним гребнем. С волос с сухим треском сыпались искры.
— Горю! — смеясь, кричала мама. Она сбрасывала платок и бежала к картине со степным полднем и миражами на горизонте. Они садились на солнце и «сушились от дождя».
Оттого что волосы у мамы были легкие и светлые и с них сыпались искры, Мише казалось, что, когда мама входит в полутемный зал, картины видны яснее.
…Скрипнула дверь. Послышались шаги отца. Миша нахмурился и быстро вышел из зала.
Осокины были далеки друг от друга. Они словно присматривались один к другому. Дмитрий Михайлович не знал, как вести себя с сыном. Еще при Лене он, слыша смех и беготню в зале, на цыпочках подходил к двери, но войти не решался, боясь смутить и жену и сына.
С Леной Осокин никогда не говорил об этом. Она тоже молчала и только раз, незадолго до конца, сказала тихо:
— Ах, Осокины, Осокины! Когда же вы узнаете друг друга?..
Миша вышел в сад. Стоял конец мая. Было очень жарко и тихо, как в комнате. Природа настороженно прислушивалась к себе, была беззвучной. Невысокое горячее небо затягивала белесая полупрозрачная муть. На западе бесформенной грудой копились мягкие серые облака. Солнце быстро погружалось в них, оно спешило уйти от этой тревожной тишины.
Больше месяца уже не было дождей. Земля отвердела, покрылась извилистыми глубокими трещинами. Под яблонями лежали маленькие зеленые плоды. Они морщились от зноя и неслышно падали на землю.