В просторных полутемных сенях положил «сидор» в угол, поискал глазами — чем прикрыть. Любой человек может найти, увидеть… В сенях стояло корыто с мокрым бельем, рядом веник, совок для мусора…
В глубине дома раздались шаги — не матери, очень легкие.
— Кто там? — Момыш, младшая сестра, в длинном красном койнеке, приоткрыла дверь, две черные тонкие косы упали на грудь. — Кара! Ты? Салям!
Кара не ответил, поднял от порога тряпку — вытирать ноги, прикрыл «сидор». Больше нечем.
— Мать дома?
— Нет… что это, Кара? Рыба? Красная рыба?
Момыш испуганно смотрела на «сидор» под грязной тряпкой.
— Целый мешок… Кара, ее надо вынести из дома, надо закопать в песок…
— Зачем говоришь глупые слова? — крикнул Кара. — Иди в дом!
— Нет! — с плачем крикнула Момыш. — Нет, ты ничего не знаешь. Байрамов встретил мать, она несла рыбу в ведре. Байрамов кричал, что придет к нам домой, составит протокол. Мать испугалась, вечером послала меня, Я понесла рыбу по домам в кошелке. Байрамов стоял на улице.
— Он и на тебя кричал?
— Нет. Он отвернул мне воротник пальто, увидел пионерский галстук, сказал: «Пойдешь завтра с красной рыбой, обязательно сними красный галстук. Отец свой орден позорил, ты — галстук».
Момыш громко заплакала, схватила обе косы, прижала к лицу, закрылась ими.
Кара молча стоял, как чужой, на пороге своего дома и смотрел на «сидор», прикрытый половой тряпкой. Из-под «сидора» показалась лужа. Мертвая рыба оседала под своей тяжестью, выпускала воду.
— Перестань! — строго сказал Кара. — Я сейчас оставлю вам три осетра и уйду.
— Нет! — крикнула Момыш. — Я их зарою в бархан, Байрамов к нам каждый день приходит, спрашивает — почему ты не идешь в правление, в поссовет, не требуешь хорошую сеть. Я знаю — ты не хочешь, за красную рыбу дают много денег. Вы там пьянствуете, на косе. Торгуете рыбой в райцентре и пьянствуете. Я все знаю.
— Замолчи! — крикнул Кара. — Где мать?
— Ушла в Дагаджик. Ночью ушла. Понесла туда красную рыбу. Тут нельзя продавать — все знают. А у нас совсем нет денег. Что делать? Выбрось рыбу, Кара, иди в правление, иди в поссовет. Придет Байрамов — мы все пропадем. Тебя заберут в тюрьму. Меня исключат из школы. Директор уже говорил: «Спекулянтов держать в школе не буду».
Кара подошел к «сидору», сбросил половую тряпку. «Сидор» потемнел от влаги. Еще рыба начнет портиться…
Он поднял за лямку отяжелевший мешок, с трудом взвалил на плечи, молча вышел из дома, быстро спустился по ступенькам, задами прошел к Большим Барханам. Надо уйти подальше от поселка, оттуда дикими песками пробираться в райцентр. День теперь уже не длинный — светлое время все убывает. Затемно нужно войти в райцентр, передать рыбу скупщику. Ничего! Это последние тяжелые дни. Сегодня он скажет Ивану Ивановичу — одно из двух: или ехать в Ашхабад за капроновой сетью, или, если денег мало, немедленно сплести новую сеть. Ждать больше нельзя.
От поселка до райцентра десять километров — два часа хода, это самое большее — если идти, как сейчас, с грузом; а до темноты еще далеко. И все это время надо пробыть в песках, пробыть подальше от людей: даже один человек увидит, другому скажет: «Кара Давлетов опять принес с косы мешок красной рыбы». И все! Сразу пойдут слухи по Карагелю. Байрамов приедет на косу, увидит переметы, увидит Ивана Ивановича. «Что за человек? Ага, был в заключении, сейчас красную рыбу ловит…» И конец — всем отвечать. Выгонят из артели, а может, будут судить…
«Сидор» на спине сильно намок, был уже не в пятнах, а весь темный, обвис до поясницы, лямки резали плечи, как будто в «сидоре» не рыба, а камни.
Кара остановился, подсадил «сидор» сзади руками, но «сидор» опять сполз к пояснице.
Кара задами вышел из поселка, взял в сторону от дороги — в дикие, малохоженые пески. Барханы здесь были огромные, как горы, — метров восемь, а может, десять. Все одинаковые, очень похожие. Тропинок между ними нет — все ездят, ходят только по дороге, по асфальту. Он один должен прятаться, пробираться между барханами…
Кара шел очень медленно, стараясь растянуть время.
Как долго тянется день; октябрьский день, а какой длинный… Кажется, вчера вышел с косы, заходил домой, видел, как плакала Момыш, закрывала косами лицо. Хорошо, хоть матери не было дома…
Кара почувствовал усталость, голод. На косе ничего не ел, думал дома позавтракать. А в дом и войти не пришлось… Он остановился, сел на холодный песок. Рубашка прилипла к спине — «сидор» был мокрый насквозь, даже стеганку промочил. Песок сразу облепил его.
Не снимая лямок, Кара привалился к бархану, надавил на «сидор». В мешке слабо хлюпнуло, пискнуло, будто рыба была еще живая.
Надо идти. Он встал, двинулся вперед, петляя между барханами.
Как ни медленно шел — еще засветло из-за барханов показалась, стала подыматься, расти красная труба кирпичного завода. Два километра — и райцентр…
Кара свернул в сторону — сделать крюк. Он уже не смотрел на часы, смотрел только на небо.