Произведения И. Слободчикова, русского прозаика, живущего в Башкирии, привлекают глубокой достоверностью изображаемых событий. Написанная в лаконичной манере повесть «Канские перекаты» знакомит с жизнью и бытом, тяжелой работой лесосплавщиков, часто остающихся один на один со слепыми силами природы. В основе заглавной повести — нравственный конфликт между энтузиастами и противниками идеи рационализации производства.
Жаркий воскресный полдень.
В клубе Никольска открыты настежь все окна и двери, но это не спасает от духоты рабочих леспромхоза и сплавконторы, заполнивших все скамьи от входной двери до высокой сцены. Они обмахиваются платками и газетами, но не уходят: идет суд. Судят рабочего-сплавщика Леву Гусева, тридцати лет, ранее судимого, за зверское избиение известного всем Семена Петровича Баталова, работавшего с Гусевым в одной бригаде.
Как и положено, на сцене — стол под красным кумачом, за столом судья — молодая женщина в строгом черном костюме, заседатели и секретарь. Заседатели — двое пожилых мужчин, одетых по такому случаю в выходные пиджаки, — чувствуют себя несколько смущенно от выпавшей на их долю ответственности, вытирают лбы клетчатыми платками.
Слева от сцены у самой рампы примостился прокурор, справа, на свободном от людей пятачке — адвокат, рядом с ним на короткой скамеечке — герой, зачинщик нашумевшего на все село дела Лева Гусев. За спиной Левы стоит усатый милиционер. Гусев сложил руки на коленях, уставился в щелястый пол и, кажется, не слушает секретаря, читающего обвинительное заключение. Гусев толстоморд, широкоплеч, на нем рубашка без пуговиц, короткие, чуть пониже колен, брюки и большие желтые штиблеты.
Потерпевший Баталов сидит на передней скамье прямо против судейского стола. Голова у Баталова перевязана белым бинтом, левая рука лежит на черной перевязи, он тих, приветливо-скромен с соседями по скамье и, кажется, немножко рисуется положением пострадавшего.
— Подсудимый Гусев, встаньте, — говорит судья.
Гусев медленно поднимается, настороженно смотрит на судью.
— Вы признаете себя виновным?
Гусев переступает ногами, как застоявшаяся лошадь, чуть поворачивает голову, смотрит исподлобья, зверовато на Баталова, губы его кривятся в чуть заметной усмешке; наконец, отвечает:
— Не признаю.
За спиной Гусева возникает невнятный гул, ему кажется, будто через шлюз Никольской плотины проходит тяжелое бревно.
— Как же так, подсудимый? — спрашивает судья без тени удивления. — На предварительном следствии вы признались в том, что двадцать седьмого апреля, догнав в лесу Баталова, шедшего в Никольск, избили его до потери им сознания и избитого, окровавленного оставили там на произвол судьбы, а сами вернулись на котлопункт. Было это или нет?
— Было, — отвечает с готовностью Гусев.
— Значит, признаете свою вину?
— Нет, не признаю, — говорит Гусев и отводит от судьи глаза.
В зале слышится смех, веселое оживление. Особенно шумно ведут себя женщины. Кто-то громко шикает, и все умолкают.
— Ну хорошо, — говорит судья. — Тогда расскажите суду, как было дело? Что произошло между вами и потерпевшим Баталовым? Говорите спокойно, не торопясь… Суду необходимо знать правду.
Гусев снова искоса взглядывает на Баталова, видит его скорбную фигуру, перевязанную бинтом голову и злорадно смеется. Но тут же спохватывается, смущенно смотрит на судей, лезет пятерней в волосы, но вместо обычных всегдашних вихров на голове его короткая милицейская стрижка, и это выводит Гусева из себя:
— Чего еще рассказывать? — говорит он ожесточаясь. — Там, — он тычет рукой, указывая на пухлую папку, лежащую перед судьей, — там все написано…
На высоком берегу Каны, на самом солнцепеке, лежат трое. Внизу на перекате клокочет вода, высоко в небе несутся облака, мечется ветер над вершинами деревьев, а тут — на маленькой полянке — тепло, тихо, пахнет согревшейся землей, прошлогодним палым листом.
Семен Баталов лежит на спине, закинув руки за голову, надвинув фуражку на глаза. Из-под лакированного козырька он видит голые ветви краснотала, качающихся на них трясогузок, лесистый косогор на той стороне Каны и одинокого беркута, парящего над косогором.
Баталов следит одним глазом за беркутом. Тот плавно, не тряхнув крыльями, делает круг за кругом, высматривая что-то в лесной чащобе. Он завидует беркуту: «Высоко летает, — думает Баталов. — Царь птиц!» Вот бы ему так — быть таким же вольным, независимым. Расправил бы крылья, взмыл, полетел навстречу солнцу. «Ничего, ничего, — успокаивает себя Баталов. — Все обойдется».
Он не видит, он чувствует рядом с собой Павла Оренбуркина. Тот никак не уляжется — пыхтит, сучит короткими ногами, недовольно бубнит, выбрасывая из-под себя сосновые шишки. Баталов представляет сердитым смешливое, курносое лицо Оренбуркина и снисходительно улыбается.
По другую сторону Баталова, упираясь лбом в землю, громко всхрапывает Лева Гусев. Черная лохматая собачка, приткнувшись к нему, простуженно чихает и щелкает зубами. «Вот человек! — думает Баталов про Гусева и не знает, что еще можно сказать о нем. — Темный человек», — наконец заключает он и зажмуривает глаза.
Оренбуркин, кажется, устроился, он облегченно вздыхает, чмокает губами.
— А что? Неплохо! — говорит Оренбуркин и как-то шумно смеется, словно сыплет горох на землю. — Солдат спит — служба идет.
Баталов недоверчиво слушает его. «Подожди, — думает он. — Вот скоро бревна сверху пойдут; посмотрю, как в воду полезешь».
