Вслед за ним, бросая окурки, торопливо поднимаются Денисов и Серега Попов. Денисов смотрит на реку, на плывущие по ней вперемежку с бревнами облака, и поворачивается к Баталову.
— Назначаю тебя, Семен, старшим, — говорит он, — ответственным за участок… Следи за рекой как полагается.
Баталов послушно кивает, приподнимает ладонь вверх, дескать, понял, не беспокойся, все будет сделано.
И трое — Денисов, Паньшин и Серега Попов — уходят.
Трое остаются сидеть.
Солнце подкатывает к полудню. Над рекой струится пар, воздух густеет, искрится. Где-то рядом невидимая в сучьях кукушка без устали отсчитывает годы. За мыском, в протоке, стоят ивнячки — притихшие, умиленные, в праздничных светло-желтых барашках. Весна!
Невдалеке на песок опускается длинноносый голенастый кулик; он резко свистит и возбужденно бегает у кромки берега. Левина собачка с лаем кидается к нему, но кулик легко срывается и летит над самой водой, чуть подрагивает крыльями.
— Мальчик! Назад! — вопит Лева.
Собачка бежит обратно, подняв к Леве заросшую шерстью морду, где, как две бусинки, угадываются глаза.
— Не пымал, — посмеивается Оренбуркин, сокрушенно качая головой. Он снимает резиновые сапоги, выжимает портянки, расстилает их на бревнах. Ноги у него белые, рубчатые — следы от портянок. — Так оно… Близок локоток, да не укусишь. Не-ет, не укусишь, брат!
Баталов сидит не шевелясь, уставившись на реку. Оренбуркин искоса поглядывает на него.
— Я вот тоже хотел нынче на сплаву подзаработать. Бросил все дела, пошел… Да тут, видно, шиш заработаешь. Вот как!
Баталов отрывает взгляд от реки, поворачивается к Оренбуркину.
— А в чем дело? — спрашивает он.
Оренбуркин словно ждет такого вопроса, срывается с бревна, прыгает босыми ногами на песок.
— А ты слепой, Семен Петрович? Или прикидываешься? Уж кому-кому, а тебе насквозь должно быть все видно. Тебя не обманешь!
Что-то вспыхивает в глазах Баталова и тут же гаснет.
— В чем все-таки дело? — вновь спрашивает он.
— А в том, что зря работаем… Сплошные заторы, а цены? Цена какая? Может, Оренбуркин виноват, что воды нынче в реке нет?
Баталов хмурит лоб, трогает пальцем усы. «Это верно, заторы…» И неожиданно задумывается. Оренбуркин застывает на месте, ждет, не торопит его.
— Что же ты предлагаешь? — поднимает голову Баталов.
— Да, что предлагаешь? — встревает Лева. — Выкладывай! Не таись!
Оренбуркин немеет от вопросов, смотрит на того, на другого, потом как-то сипло и тихо смеется.
— Деньги! — кричит он. — Деньги за заторы! Чего еще больше, как не деньги?.. Как затор, так плати, раскошеливайся! Больше затор — большие деньги, маленький — поменьше. Вот тогда и заработки будут.
Оренбуркин торопится, давится словами и неожиданно умолкает. Баталов и Лева с интересом разглядывают его, он ласково жмурится.
— Не будут платить, — сомневается Лева. — Жмоты! У них возьмешь!
— Должны! — возбуждается вновь Оренбуркин. — Должны, едрит твою кость! Затор встанет — что будешь делать? Не разберешь вовремя — вся река встанет. И заплатишь, никуда не денешься!.. Э-э! Бывало, сплав проведешь и денег шапка, — гуляй всю зиму!.. Которые сплавщики только на заторах и работали. Чуть что — за ними. Тыщу запросят — торопись, отдавай, через час и две будет мало. Спецы!
Оренбуркин размахивает руками, рассказывает, как умело раньше зарабатывали денежки на сплаве, как гуляли в чайных Никольска.
К берегу прибивается бревно. Баталов видит его, но ему не хочется вставать, он думает над словами Оренбуркина об оплате за заторы.
— Как же так, Павел Кузьмич? — наконец спрашивает он. — Почему до сих пор молчал, терпел такую несправедливость. Может, боялся начальника пикета?
И Баталов внимательно вглядывается в круглое, бабье лицо Оренбуркина.
— Я? Андрюшки? Хо-хо! — всхохатывает Оренбуркин, пренебрежительно машет рукой. — Сопляк он супротив меня. Мелкая пташка!
— Почему же тогда мирился? Не ставил вопроса перед начальником пикета? — допытывается Баталов.
— Да, почему не ставил вопроса? — подхватывает Лева Гусев.
Оренбуркин мнется, пятится назад, к бревну.
— И поставлю! — вдруг заявляет он. — Не сумлевайтесь! Сегодня же поставлю. Я ему докажу… До самого Пономарева дойду!
Услышав такое заявление Оренбуркина, Баталов переводит взгляд на бревно, приставшее к берегу, следит за тем, как к нему со стуком подваливает второе, а потом, покачавшись, тычется в песок третье. Он еще медлит какое-то время, вспоминает Андрея Денисова, его лицо, негромкий глуховатый голос, потом говорит Леве:
— Гусев! Наведи порядок!
Лева сбрасывает с колен собачку, вскакивает и бежит к реке.
На небольшой поляне, у пологого спуска к воде, стоит потемневшая тесовая будка. Вблизи ее топорщится палатка — принадлежность всех котлопунктов от верховьев Каны до ее устья. Ярко пылает костер, хотя еще светло — солнце только что зашло за Максимычеву гору.
За дощатым столом на двух длинных скамьях сидят сплавщики, ужинают.
