Какие бы мысли не вертелись в ее голове, она ни на миг не забывала про Генри. И, надо признаться, это был странный опыт — выставлять себя напоказ обнаженной. Первый ее опыт такого рода. Прислушиваясь к себе, она с удивлением обнаруживала, что представление и самой ей доставляет странное, несколько болезненное удовольствие. Она чувствовала, как горит и покалывает, возбужденная кожа, как пробегают по ней электрические — или эротические, как их отличить? — волны, проникая вглубь, и касаясь мест, которых просто так, без необходимости лучше не касаться. А необходимость, в этом нужно было себе признаться, уже возникла и постепенно росла. Да, собственно, вскоре она почувствовала, что стала мокрой — не от одной лишь воды, и скользкой — не только от мыла. Стало трудно дышать, грудь налилась, отяжелела, а соски вновь схватились и затвердели, как фисташки. Она их очень медленно потрогала, помяла пальцами, и, показалось, соски зазвенели бубенцами, трансформируя свой малиновый звон в дрожь и сладостное предчувствие в животе и ниже, где влажно и скользко.
Она не поворачивалась к окну лицом, но и так, краем глаза, видела, замечала сияние глаз Генри в углу за окном. Ладно, подумала, пора заканчивать. Вдруг губка, разлетаясь клочьями мыльной пены, выскользнула из рук, да прямо на решетку, и она, не задумываясь, машинально, быстро наклонилась за ней… И тут почувствовала, что ее буквально обожгло сзади… снизу… там… Опа, сказала она себе, что ж ты, подруга, так засветилась? Демонстрировать себя Генри именно под таким ракурсом она точно не собиралась. Черт с тобой, подумала, будешь мне должен.
Посчитав миссию в этой части выполненной, она выключила воду, потом резко повернулась и пошла к окну. Не уклоняясь, не пытаясь прикрыться — нагая, как есть. Завершающее дефиле продолжительностью в три шага. Долго ли, их пройти? Ей почудилось, за окном разгорелось сияние, — то глаза Генри распахнулись в немом изумлении. Надеюсь, он заметил не только мою бабочку, думала Лимбо, но… и что-то еще. Впрочем, не будем оглашать весь список достоинств. О других изюминках, пастилках, орешках в глазури и прочих сладостях пусть фантазирует и строит догадки сам. Кажется, с воображением у парня все в порядке. Подойдя к окну, она резко, шлепком, сдвинула коробку в угол, перекрыв обзор, кислород, да что там — лишила кое-кого счастья. А что? Имеет право. Сама наделила, сама и отрезала.
После, в халате на голое и все еще разгоряченное тело, Лимбо вышла на крыльцо. Белый махровый халат, не тот именно, что был на ней в минуты ее несчастья и позора, но точно такой же. В следующей жизни, которая, верилось, будет, она никогда больше не оденет на себя белый махровый халат. Но это потом, а сейчас просто не оставалось ничего другого. Вообще, странное заточение, не правда ли? Халат, душ… И все равно, это заточение, в котором возможно, и даже предполагается, внезапное насилие. Надо скорей со всем этим покончить, решила она.
Лимбо остановилась, чуть расставив ноги, и, выгнув стан, запрокинула голову в какое-то линялое сегодня беззвездное небо. Глубоко вздохнула и замерла, проникаясь блаженством, чувствуя, как вечерняя прохлада, остужая распаренное, горячее тело, забирается под одежду. Студеные шершавые языки проникали к ней сверху, через воротник, вдоль позвоночника, и поднимались снизу, облизывая ноги. Бр-р-р! Хорошо! Даже трепетно. Однако не стоит тут расслабляться. Лепить из пластилина нечто лучше и правильно, пока он теплый и мягкий. Если что, она не себя имела в виду. Или себя, но не в том смысле. В общем, идите к черту!
Она спустилась с крыльца и, зайдя за угол здания, обнаружила Генри там, где и предполагала: на месте преступления. Он сидел под окном душевой, на земле, прислонившись спиной к стене дома. При появлении Лимбо, поднял голову, взглянул на нее каким-то беспомощным взглядом, и опять опустил ее долу. Приблизившись, девушка руками стянула полы халата вокруг бедер, и, сжав колени, устроилась рядом с ним. Никакой опасности она в этот миг не ощущала, и ничего не боялась.
— Понравилось? Представление? — спросила она.
— Очень, — едва слышно выдохнул он.
— Что видел? — продолжила допытываться Лимбо.
— Свет…
— Что-что? — не поняла она. Ей показалось, что ослышалась, но Генри повторил удивительное.
— Я видел свет.
Лимбо опешила. Нет, ей, конечно, было приятно, душу восторгало, и все такое, но не до такой же степени возносить? Даже ее — не следует. Баба есть баба, и не стоит из нее делать этот, объект обожания. Ноги всегда должны оставаться на земле. Или все-таки стоит? В этом случае, скорей всего, да. Мазафак! Как же оно закручивается все странно!
— Послушай, а у тебя деваха есть? Ну, или, может, была?
— Такой, как ты, точно не было.
