Лимбо старалась двигаться быстро и бесшумно, чтобы не потревожить Генри, и преждевременно не возбудить его любопытства. Он хоть и клялся ей в верности, и все такое, но лучше ему лишнего не показывать, и не говорить. В части касающейся, как говорят штабисты. Мало ли что…
Назначенные для ожидания два дня тянулись долго, а пролетели быстро.
Такой кажущийся парадокс.
А, может, совсем не кажущийся, вполне реальный, настоящий? Кто же не знает, что время всегда так себя ведет, и тянется бесконечно, и заканчивается внезапно, мгновенно, не слушая ничьих увещеваний, не вникая, не входя в обстоятельства, и немедленно проявляет два своих главных свойства: неумолимость и необратимость.
Лимбо одновременно и подгоняла время, потому что не было больше сил терпеть и ждать, и надеялась отсрочить момент истины, если хотите, час испытания, потому что… Мазафак! Да потому что жить-то хотелось, а как удастся выбраться из сложившейся передряги, и удастся ли вообще, заранее предугадать было невозможно.
Пыря, будто чувствуя то же, что и она, вел себя в эти дни нестабильно. Он буквально фонтанировал флуктуациями, причем, судя по всему, неосознанно, и Лимбо насмотрелась на него в разных образах и ипостасях. Однако и он, особенно к концу второго дня ожидания, все больше уходил в себя, в задумчивость, где и предавался меланхолии — если можно так сказать, если подобное определение к нему применимо. Такое его состояние проявлялось в том, что он все чаще выпадал в очевидность обличья бессонницы, переставал фланировать и зависал в самых неподходящих местах то пятном, то сгустком подсвеченной изнутри тьмы. В таком виде он застывал иногда довольно надолго, и нельзя было наверняка сказать, для чего он это делал, то ли просто медитировал, а то ли переполнялся подозрительностью и ударялся в слежку. В общем, Лимбо старалась не терять его из виду и, в то же время, держаться от него подальше. Время парадоксов предполагало и парадоксальное поведение.
В эти дни они почти не разговаривали. О чем говорить-то? Все уж сказано, и каждый остался при своем. Иногда, словно забываясь — или наоборот, опомнившись — альфа начинал истязать ее, пытался пробиться сквозь ее защиту. Тогда она разыскивала, где он окопался, подходила вплотную и демонстрировала ему свой «фак!» — потрясала средним пальцем, пока атака не прекращалась. Иногда альфа делал вид, что он не при чем, что его вообще тут нет, тогда она хватала, что под руку попадется, какой-нибудь предмет потяжелей, и бросала в него.
— Ну что такое! — вскрикивал он в негодовании и отскакивал в сторону, и прекращал, гасил свои подлые эманации. В большом возмущении пребывая, он сверкал и вращал глазами из глубин своего темного естества.
— Плевать! — говорила Лимбо. — Ибо нефиг!
Еще в эти дни Лимбо много думала про Феликса Нетроя.
Тоже, как ни крути, феномен.
Человек неординарный, харизматичный, недаром она потащилась за ним в эти самые ебеня. Конечно, не только за ним, — совпало несколько разных задач — но и он был ей интересен в немалой степени. По большому счету, она на него рассчитывала, надеялась, что такой большой человек, мужчина, поможет в случае чего, поддержит, прикроет, а оно вон как получилось. Все не так вышло, не прикрыл, а покрыл, как жеребец беспомощную клячу. И она теперь не желала ни вникать, ни разбираться, сам ли он на такое решился, или тут влияние Пыри сыграло роль, и если сыграло, то в какой степени. Если ты мужик, умей держать себя в руках. И отвечай за себя сам, за все, что замыслил и натворил. И ты, твою мать, ответишь. Не сомневайся в этом. Сполна. Хоть, может, и не сразу. Но месть тем ведь и хороша, что не спешит к своему адресату.
Вообще, чем больше проходило времени, чем дальше в прошлое отходило проклятое событие, тем больше казалось, что все случилось не с ней. Тем более что и чувствовала она себя уже вполне сносно. Но она знала — это потому, что другие мысли и дела, которых навалилось слишком много, отвлекают, и вообще занимают все ее сознание. И хорошо, что так. Не ко времени, да и незачем отвлекаться от важного грядущего на произошедшее и отдалившееся, что, да, продолжает болеть и саднить, но что изменить все равно нельзя. Знала она так же и то, что едва только разделается с текущими делами, в полный рост встанет вот это, задвинутое в дальний угол. И тогда уж он ответит, потому что такие вещи прощать нельзя, и спускать нельзя, и она не простит, не забудет.
