Ей казалось, что этот монстр то топчется по ней копытами, то наотмашь бьет по голове чугунными кулаками, не беспокоясь больше о сохранности того, что в голове, находится. То есть, сообразила она, они больше не гонятся за ее цельной и неделимой личностью, а решили урвать хоть немного, что получится, но немедленно. С паршивой овцы хоть шерсти клок — как-то так. Это предположение Лимбо ой, как не понравилось, поскольку неизбежно подводило к следующему выводу: теперь, дойдя до предела ее возможностей, он не остановится, не отступит назад, а сделает еще один шаг. Роковой шаг, за которым для нее лично ничего уже не будет. Потому что не будет ее самой — лично.
Но, пока это было в ее власти и силах, она держалась — до последнего осмысленного вздоха. Хотя больше всего ей хотелось прекратить истязание, отключиться, отдаться. Она цеплялась за голубое свечение своей доморощенной защиты и проклинала все, что причастно к ее мучениям. Себя проклинала сильней всех, конечно, за то, что не хватило ума избежать всего этого. В общем, как обычно. Проклятья и злость давали ей силу продержаться чуть дольше, чем ей удалось бы без них. Дольше, чем можно было ожидать.
А когда в глазах вместо голубого неистовства заплясали джигу кровавые мальчики — тоже довольно интенсивно и замысловато, она сообразила, что время пришло. Или вышло. Ее время закончилось. Она почувствовала, как в носу зашевелились горячие змейки и скользнули наружу. Вот и выход. Когда они вытянут из нее свои хвосты полностью, все и закончится. Хорошо, что не сдалась. До скольки, интересно, она успеет досчитать? До десяти? Раз…
Она досчитала до трех и заблудилась. Потеряла себя где-то в темном пустом лабиринте.
Собственным отсутствием она и воспользовалась, чтобы немного передохнуть. Почему бы не набраться сил здесь, в пустоте, решила она, раз уж все равно ничего нет? И несколько бесконечных мгновений впускала в себя тишину мертвого пространства, его покой и прохладу. Когда воспаление перестало быть невыносимым, и разрозненные кусочки слиплись во что-то единое, ей показалось, будто в узком коридоре лабиринта мелькнул огонек. Мелькнул — и пропал. И опять появился. Наверное, это означало: следуйте за мной. А что еще?
Не прикладывая усилий, единственно только, стараясь не рассыпаться по пути, она последовала за видимым ей одной трассером, послесвечением возбужденной пролетом светляка темноты, и через какое-то время выбралась на свет божий, в сегодняшний день, следовавший за вчерашним, в свою коморку. И, что самое важное, в собственное сознание и собственное естество.
Ей не сразу поверилось, что удалось вернуться обратно, и какое-то время она пробыла между предположениями, тыкалась туда и сюда, прислушиваясь к ощущениям. А когда убедилась, что они стабильны, вздохнула спокойно.
— Здравствуй, подруга, — коротко, но от души, приветствовала она себя. — Ты опять всех навертела.
И это было похоже на правду.
Вокруг действительно стояла тишина и, что самое главное и радостное, присутствия Пыри не ощущалось. Подушка ее была мокра от крови, чему она не удивилась — знала, что все серьезно.
Лимбо стянула полотенце со спинки кровати и, прикрываясь им, пошла умыться. И умой, наконец, свое лицо — вертелось в голове. Похоже, еще продолжало штормить, иначе с чего бы это ее так швыряло из стороны в сторону. Голова кружилась, в голове шумело, ой… Зато боль пропала. Полное отупение, вообще ничего не чувствовала. Нормальная реакция, че.
Умывшись и более-менее приведя себя в порядок, она вышла на крыльцо. Там села, привалившись спиной к стене, закурила неизменного Капитана Блэка, единственного ее помощника и утешителя.
Нет, все же не единственного.
Не успела Лимбо подумать о нем, как он рядом и нарисовался. Генри.
Смотрит, своими оленьими глазами, и слова сказать не в состоянии. Господи, да не смотри ты так! А лучше…
— Дружочек, ты не сделаешь мне кофейку?
Генри коротко кивнул и бросился выполнять ее просьбу. Когда его не было, она вдруг услышала какое-то отдаленное разрозненное потрескивание, точно кто-то пытался переломить пучок хвороста. Сначала осторожно, как бы примериваясь, а потом, осмелев, взялся повеселей. Как раз вернулся с чашкой Генри, когда вылетела первая отчетливая очередь. За ней вторая — и дальше уже понеслось без остановки.
— Ты слышишь это? — спросила она.
— Конечно. Уже какое-то время.
— А шеф твой где?
— Так эта… Как только заваруха началась, он и испарился. Только велел мне смотреть тут в оба.
— И ты?
— Смотрю.
— Наш вчерашний разговор помнишь?
— Помню.
— А уговор?
— И уговор помню.
— Что ж, отрадно это слышать. Значит, все в силе?
— Могла бы не спрашивать.
— Нет, я лучше спрошу. А то вы, мужики, такие непостоянные, сегодня у вас одно на уме, завтра — другое.
— Только не я. Не у меня. Я, как раз, всегда…
— Я знаю, знаю. Просто хотела убедиться. Это больше касается странных толстых мужиков, у которых снаружи головы борода, а что внутри, непонятно. Вот эти часто что-нибудь сотворят, а потом сами удивляются и пугаются. Например, господин писатель. Где он, кстати? Что-то давно не видно было.
