– Я про вид, – любезно пояснил он. – Хорошее сочетание аскетизма с фундаментальным могуществом. Всё это кажется настолько вечным. Вы никогда не замечали, что сдержанность и легкая грубость формы всегда связана с могуществом? Вспомнив, например, архитектуру канувшего в истории Рима: сдержанность, лаконичность, строгость. А ведь когда-то всё это символизировало действительное могущество, но не банальный раздутый пшик, украшенный стразами и пышными мифами призрачного демократизма.
Магнус повернулся ко мне.
– Но ничего не попишешь, – лукаво усмехнулся он, разведя руками, словно был замешан в падении Рима. – Империи рождаются и умирают. Как и люди.
Магнус неспешно обошел меня и чинно сел на свое место, достал из стола небольшую шкатулку, из которой извлек трубку, набил ее табаком и закурил, пуская сизый, маслянистый дым. Табак резко бил в нос крепким ароматом.
– Вас что-то смутило – верно? – спросил он.
– Да. Почему ваш кабинет не на самом верху?
– То есть ближе к небесам? Боже упаси! Чем выше от земли, тем дальше от ее проблем и тем больнее падать с такой-то высоты. Мне это так знакомо, знаете ли! Но я не бегу от проблем. Присаживайтесь, – радушно предложил он.
Я настороженно сел напротив.
– Итак, – сказал он важно. – Вы здесь. Один маленький шаг для журналиста, но огромный шаг для журналистики.
Он зажал трубку зубами.
– Вы хотели обо мне написать. Но о чём, позвольте узнать? Что вас во мне так привлекло? Ведь риск, на который вы решились, надеюсь, оправдан?
Он испытующе посмотрел на меня.
– Чем вы занимаетесь? – холодно спросил я.
– Неужели вы не знаете?
– Нужно же с чего-то начать.
– Верно. Что ж. Я торгую смутными контрактами на будущее.
– То есть воздухом, – усмехнувшись, сказал я, желая поддержать шутку.
– Вы мне нравитесь, – слегка прищурился он и смело затянулся. Табак в чашечке трубки мягко зашуршал.
– Чем?
– Люблю успешных людей, поскольку они получают всё самое лучшее. Поэтому несправедливо обойти вас стороной. Мы – хищники, Люций, мы добиваемся успеха, а потом забываем его, чтобы достичь нового. Поэтому вы здесь – с нами.
– С
– Просто фигура речи. Вы меня достаточно напугали, Люций. Честно. Как только я услышал, что такой человек, как вы, намерен написать обо мне, у меня мурашки забегали по коже. Неужели хотите раскрыть все мои тайны?
– Почему бы и нет? – тонко улыбнулся я. – У вас же есть
– Дьявольское количество. Я даже прямо сейчас готов поделиться с вами одной из них. Но только никому не говорите – идет?
– Разумеется.
– Я купил себе церковь. Хожу туда каждую неделю – помолиться. Это успокаивает. Забываешь обо всём. Даже о том, о чем не следует забывать.
– Я сохраню это в тайне.
Магнус кивнул, глухо засмеявшись.
– Вы хотели обо мне написать, и я даю вам такую возможность. Проживите со мной несколько дней моей настоящей жизни. Там, здесь, в общем – где придется. А потом и подумаете, что обо мне писать.
– В чем подвох?
– Все мы смотрим не на то и не туда. Поэтому и не всматриваемся в суть происходящих вещей. Я же предлагаю вам изучить всё, скажем, изнутри. Прочувствовать собственной шкурой. Ведь ставки должны расти – верно?
Магнус протянул мне руку, вперив в меня немигающий взгляд.
– Ну как – вас устраивает такая сделка?
– А взамен, я так полагаю, моя душа, – сказал я, вызвав у него улыбку.
– Всё зависит от вас, – добродушно кивнул он, подмигнув мне.
И я пожал ему руку. Он стремительно поднялся и направился к двери.
– Идемте! Поедем в мою усадьбу и обмоем этот чертов бизнес. Довольно вам уже рыться в никчемных жизнях богатых простолюдинов. Я вам найду компанию поинтереснее.
Мы прогуливались по его роскошной усадьбе перед ужином в ожидании приезда гостей. Шли неспешно по террасе мимо ухоженных садов, расцветших яркими бутонами.
– Вот вы журналист, – говорил Магнус. – Знаете всё и обо всех и даже больше. А что вы думаете о нашем мире людском?
– Что за вопрос?
– Скажи мне, что ты думаешь о нашем мире, и я скажу тебе, кто ты. Обычное желание узнать немного больше о собеседнике. Разве нет?
– Я не думал над этим.
– Очень напрасно, дорогой друг. Очень напрасно. Ведь вы в нем так или иначе живете. Я вам помогу. Знаете, как у классика: «Весь мир – театр, и люди в нем – актеры».
– Банально, – возразил я.
– Правда сама по себе банальна. Поэтому ее так не любят. Не зря же столько людей с неподдельным интересом читают ваш журнал. Не примите на свой счет.
– И не думал.
– Но, возвращаясь к цитате, я бы сказал немного иначе: «Весь мир – песочница, и люди в ней – игрушки». Кстати, вы любите классику?
– Нет. Классических книг я не читаю. И вам особо не советую. Поверьте человеку, который прошел через факультет журналистики. Там я подробно изучал всю эту муть.
– Отчего же у вас такая неприязнь к так называемым нетленным произведениям?
– Разве в них есть что-то хорошее? Все эти умудренные классики литературы наперебой толковали, что всё вокруг несказанно плохо, что мы плохие и что будущее у нас еще хуже, чем мы сами. А они, видимо, были такими белыми и пушистыми. В общем – сплошная безысходность и апатия. Это ли мне нужно в жизни?
