Она смеялась, улыбалась, спорила, отвечала на поцелуи, стонала, смотрела на него огромными глазами… и, несмотря на все, упрямо продолжала отрицать свою натуру.
И теперь, когда он знал, каково это – чувствовать под собой ее распростертое тело, он хотел ее еще больше. Все его существо сгорало от желания обладать ею, сделать ее своей, показать, как дико и необузданно они могут любить друг друга, заставить признать, что она тоже к нему что-то чувствует…
А почему, собственно, и нет?
Они оба взрослые свободные люди. И она, несомненно, тоже его хочет.
Нет.
Разве можно играть с женщиной, когда знаешь, что она хочет лишь надежных, стабильных отношений и не сможет легко его отпустить?
Она же до сих пор так и не смирилась с уходом отца и материнским пренебрежением. Даже забота и опека его собственного отца не смогли изгнать из ее глаз боли и сомнений.
Эта боль видна в том, как она добровольно хоронит себя заживо, круглыми сутками батрача на компанию и поместье, а одновременно еще и пытается заботиться обо всех взрослых, которым как раз таки и следовало бы о ней заботиться.
И в том, что она готова поставить на карту дело всей своей жизни ради одной улыбки Роберта, и в том, как помертвели ее глаза при одном лишь упоминании о родном отце.
Но при этом она невероятно сильная, заботливая и преданная. Наверное, именно такая женщина и смогла бы заставить его заглянуть своему самому страшному страху в лицо. Если он ей позволит.
Расхаживая по кабинету в доме, который он столько лет старательно избегал, Натан безуспешно сражался с нахлынувшими воспоминаниями. Как же он когда-то любил этот кабинет с книжными полками от пола до потолка и стеклянными дверями на веранду…
На полу толстый персидский ковер, материнская гордость, на котором он в детстве играл у ее ног, а в воздухе до сих пор витает аромат старых книг, пропитавший все его воспоминания.
В груди Натана всколыхнулись совершенно ненужные сейчас чувства.
Сколько же светлых вечеров они провели здесь все вместе, сколько было смеха и радости… А как он любил сидеть у камина, пока отец читал им вслух, а мать сидела за вязанием… Натан вдруг понял, что, оказывается, и в его жизни были счастливые кануны Рождества, но потом все затмили сорванные футбольные матчи, а походы к врачу стали чем-то привычным и обыденным. Перед тем как привычным и обыденным стал страх, заполнивший все пространство, не оставляя места радости и покою.
Неужели все действительно началось с того, что он едва не умер, потеряв сознание во время футбольного матча? Или с того, что матери постепенно становилось все хуже и хуже? Или все же точкой отсчета стала связь отца с Джеки?
Только какая теперь разница?
– Привет, Нат, – тихо поздоровался отец, закрывая за собой дверь.
Разумеется, Мария уже успела подробно рассказать о его болезни, но все равно одно дело слышать и совершенно другое – увидеть все собственными глазами… И Натан вдруг осознал, что больше не может оставаться безучастным.
Потускневший взгляд, темные круги под глазами, иссохшие, ссутуленные плечи…
Натан мгновенно встревожился.
Но он же не хочет вообще ничего к нему чувствовать! И все из-за этой чертовой Рии. С чего ей вообще понадобилось создавать им обоим столько ненужных сложностей?
– Нат, я так рад снова тебя видеть. Рия мне рассказала о твоих приключениях, успехе и могуществе. Я горжусь тобой.
Не в силах говорить, Натан лишь кивнул. Неужели он оказался такой же размазней, как и Рия? Всего одно доброе слово от отца, и язык уже не слушается.
В нем мгновенно вспыхнула дикая смесь обиды, ярости и гнева, испугавшая Натана куда сильнее, чем проблемы с дыханием прошлой ночью.
Стоит лишь позволить одной эмоции поднять голову, как за ней разом хлынут и остальные, а в итоге все опять затмит липкий, всепоглощающий страх.
Он и так уже слишком многое выпустил из-под контроля. А чтобы сохранить этот контроль, ему ни в коем случае нельзя забывать все то, что совсем не хочется помнить и из-за чего ему пришлось уйти из дому и всю жизнь прожить в одиночестве.
– Давай не будем ничего усложнять и открыто признаем, что это всего лишь страх и сожаление, нормальные для человека, застывшего на пороге смерти.
Отец дернулся, как от удара, но на этот раз в душе Натана ничего не шевельнулось. Не было даже удовлетворения удачным выстрелом, а в уголках так похожих на его собственные голубых глаз отца закипели слезы.
– Нат, мне очень жаль, что после ее смерти ты не смог здесь остаться.
Он просто не смог вынести обрушавшейся на него лавины из смеси страха, любви и отчаяния.
– Мне было так больно. Смерть матери, страх повторить ее судьбу… Но ты хоть представляешь, что она должна была чувствовать, узнав, что ты связался с другой женщиной? Ты представляешь, сколько боли ей причинил?
– Я совершил ужасную ошибку, но я не мог просто стоять и смотреть, как она день ото дня угасает. И переполнявший страх толкнул меня к Джеки. А твоя мать… Я сразу ей все рассказал, и она меня простила.
– Не верю.
Усевшись в кресло, отец спрятал лицо в ладонях, а Натан все еще пытался осознать сказанное.
