– Шел такой сильный дождь, что она, вероятно, не могла видеть дальше, чем на несколько метров перед собой. На дороге перевернулась машина, и мама, чтобы объехать место аварии, резко свернула в сторону и в итоге врезалась в дерево. Мне было тринадцать лет, когда это случилось, и за окнами бушевала гроза, когда Кай вошел в мою комнату и все рассказал.
– Исайя…
– Я не знаю, что со мной не так, Кенни. – В его тоне слышится отчаяние, как будто его нужно вылечить и я могу это сделать. – Прошло восемнадцать лет, и каждый раз, когда случается гроза, я не нахожу себе места. В голове проносятся самые худшие сценарии, и я не могу успокоиться, пока не получу ответ от всех, кто мне дорог. – Его пальцы продолжают теребить кольцо его матери на моем пальце, на его лице отражается боль. – Моя кожа горит, а то, как я дышу… – Он стучит себя по груди. – Это ненормально.
– Исайя, беспокоиться – это нормально. Когда тебе было всего тринадцать, ты пережил худшее, что только можно вообразить. Если бы это на тебя не повлияло, то…
– Это был худший день в моей жизни, но обычно я не такой, честное слово.
Он не хочет, чтобы я изменила свое мнение о нем, но эта новая версия Исайи, уязвимого и откровенного… совсем другая. Он еще никогда не казался мне настолько привлекательным.
Настоящий мужчина, который так сильно переживает о других, что испытывает панические атаки при одной только мысли о том, что может потерять кого-то еще.
– Ты когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или к кому-нибудь еще, просто чтобы поговорить?
Он выдавливает из себя смешок.
– Думаешь, я мог позволить себе терапию после того, как это случилось? Нам едва хватало на еду.
– А Кай? Ты не мог поговорить с ним?
– Ему пришлось еще хуже, чем мне. Он тоже потерял маму, а еще ему пришлось заботиться обо мне. Я не собирался перекладывать на него все это дерьмо.
Спазм сжимает мое горло. Когда-то Исайя был ребенком, который потерял маму. Которому не с кем было об этом поговорить. У которого не было еды, потому что отец его бросил… И у меня щиплет глаза, когда я вспоминаю, сколько раз Исайя непреклонно заставлял меня поесть.
Миллер мне все рассказала. После смерти матери их отец пошел по кривой дорожке и больше не вернулся к своим мальчикам, даже когда привел себя в порядок. Они были вдвоем и поддерживали друг друга.
Со стороны можно подумать, что Кай принял все бремя на свои плечи – и воспитание младшего брата тоже. А Исайя? Зная их отношения, могу предположить, что он взял на себя задачу поддерживать и смешить брата, хотя его сердце тоже было разбито. И даже тогда, когда совсем не хотел улыбаться, он, вероятно, делал это ради Кая. Хотел убедить его, что все в порядке. Что у них обоих все будет хорошо.
Исайя под одеялом проводит ладонью по моей руке и задерживается на талии.
– Воспоминания о том дне – единственное, что делает меня таким.
– Позволь себе испытывать эти чувства. Ты не обязан быть веселым двадцать четыре часа в сутки.
Я придвигаюсь ближе, пока его рука не обнимает меня за талию, наши ноги соприкасаются. Ночная рубашка задралась, и Исайя, пользуясь случаем, проводит подушечками пальцев по моей коже.
Я никогда не вела интимных разговоров в темноте, но по какой-то причине это кажется таким естественным.
– Пожалуйста, Кен! – Он сжимает меня в объятиях, его отчаяние очевидно. – Не меняй свое мнение обо мне.
– Но что, если я этого хочу?
Я в полном замешательстве.
Но единственный из нас, кого должно беспокоить, что мое мнение об Исайе Родезе изменилось, – это я сама. Потому что, кажется, он может понравиться мне еще сильнее.
Я прижимаюсь к Исайе всем телом, он обнимает меня. Наши ноги переплетены, а его губы касаются моего лба.
Почему меня это не пугает? Почему не кажется ненормальным? Так странно.
– В день нашего знакомства, – его губы мягко касаются моей кожи, когда он говорит, – я прятался в женском туалете, потому что это дата смерти моей мамы. В этот тяжелый для меня день мне всегда плохо, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Но впервые за долгое время, разговаривая с тобой, я почувствовал искреннюю радость, которую не смог проигнорировать. Впервые за долгое время мне не пришлось притворяться. Так что ты виновата в этом, Кенни. Я попался на крючок с первого дня.
В горле спазм. В носу и глазах щиплет. Я была предметом торга, запасной невестой и даже нежеланным сотрудником, но никогда – чьей-то радостью.
Я прижимаюсь лицом к его шее, чтобы он меня не видел и спрашиваю:
– Исайя?
– Да?
– Мы поженились в тот день.
Он обнимает меня крепче, касаясь губами кожи на моей шее, прежде чем оставить там нежный поцелуй.
– Я знаю.
Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой и укладывая на себя. Мои ноги оказываются между его, и, хотя он забрал подушку, я совершенно счастлива обойтись без нее, ведь могу прилечь на его грудь.
Рука Исайи опускается на мою поясницу, и я поправляю одеяло, чтобы укрыть нас обоих.
– В худший день в году произошли два лучших события в моей жизни.
Я закрываю глаза и прижимаюсь к его обнаженной груди.
