Комнатка была, в общем, обыкновенная. Дощатый пол, на одной из стен — невесёлая картина с тусклыми серыми цветами. Посередине стоял стол, возле него — стул. На столе неприятным зеленоватым светом горела трубка овальной формы. Её свет мерцал и выхватывал из полумрака странные машины, состоявшие из свитых спиралями трубочек, цилиндрических резервуаров, линз, шаров и механических рук. Изнутри машин к потолку с тихим шипением вырывались клубы пара. Ещё на столе лежала тяжёлая каменная плита с изображением херувима и множеством значков.
— Добро пожаловать, — прозвучал голос из темноты, и Лизбет в страхе вздрогнула. — Добро пожаловать, Лизбет Пауэлл. Я — хозяин этого дома, Человек в Чёрном.
Девочка всеми силами всматривалась во мрак, но никого не видела.
— Прошу вас, сэр, отпустите меня домой. Я ничего плохого не сделала.
— Ты никогда не вернёшься домой. До конца дней своих ты будешь жить в этой стране, в этом краю Кромешного Мрака, потому что отец твой продал тебя за бесценок.
Лизбет горько расплакалась. И словно в ответ на её слезы из-за странных машин вышла тень, и к ней подошёл Человек в Чёрном. Он и вправду был весь чёрный, в широком плаще, и казался не настоящим человеком, а силуэтом.
— Прекрати плакать, — приказал он и протянул к Лизбет желтоватую руку.
Девочка в страхе вскрикнула — рука прошла сквозь её грудь. Она не почувствовала боли — только леденящий холод. А когда Человек в Чёрном отнял руку, в ней что-то пульсировало. Как ни велик был страх девочки, её слезы мигом высохли. Человек в Чёрном отступил в темноту и проговорил почти шёпотом:
— Я забрал твоё сердце, а с ним — и твою душу, и ты никогда, никогда не познаешь любви. Все это отнято у тебя. Ты будешь жить в тоске, в скучном подобии дома, и всегда будешь одинока. Годы будут проходить, и никто не вспомнит о тебе, потому что все будут считать, что ты давным-давно умерла. Но мы сделаем тебя своей принцессой, королевой анархистов, и выстроим для тебя дом более величественный, чем Эвенмер, и более чудесный. Мы захватим и покорим Высокий Дом, мы разрушим его, и из его свай и камней построим собственный.
Он шагнул ближе к девочке. Лизбет в ужасе прижалась спиной к столу, а Человек в Чёрном надел ей на шею кулон.
— Когда ты вырастешь, — сказал он, — ты станешь самой великой женщиной в мире и все будут поклоняться тебе. Это украшение — первый холодный камень взамен отнятого у тебя сердца.
На серебряной цепочке тускло поблёскивал камень — ониксовое сердечко не больше ногтя на большом пальце Лизбет. Сердечко было заключено в стекло.
— Оно такое маленькое, — всхлипнула Лизбет. — Это сердце ребёнка.
— Другого тебе никогда не будет дано.
— Лучше бы вы вернули меня домой, — вдруг разозлилась Лизбет. — Хозяин Андерсон разыщет меня и заставит вас заплатить за все.
Но Человек в Чёрном только рассмеялся сухим безжалостным смехом.
— Да? А ведь это Картер Андерсон организовал твоё похищение.
Затем он исчез во мраке. В комнату вошли другие анархисты, увели Лизбет, накормили безвкусным ужином, а потом уложили спать в серой тусклой комнате, и она плакала, пока в тоске и изнеможении не уснула…
Вот так вышло, что Лизбет стала жить в Обманном Доме. Ей было позволено беспрепятственно ходить по дому, запрещалось только наведываться в запертую комнату на самом верху, где жил Человек в Чёрном. Заперты были все двери, что вели из дома наружу. Лизбет не нашла в доме ни одного окошка, не обнаружила даже витража в двери, который заметила, когда её привели, а холодные серые анархисты разговаривали с ней только в случае необходимости.
После того как девочка провела в доме почти неделю, её вывели в огороженный забором сад, вымощенный серым кирпичом, с некрасивым фонтаном в центре.
— Можешь посадить тут что захочешь, — сказали девочке анархисты и дали ей семена, но из семян выросли только ежевика да репейник.
Другой бы на месте Лизбет отчаялся, да и она какое-то время горевала, но шли недели, а она все не верила в ложь своих похитителей и решила притворяться паинькой, но все время думала о побеге. Лизбет стала ухаживать за ежевикой и репьями так, словно это были розы, и хотя только она находила свой сад красивым, для неё он был самым настоящим. За годы сад разросся и стал больше, хотя девочка ни разу не видела здесь никого с молотком или пилой, никогда не слышала стука топора плотника,
