Хоуп снова устремил взгляд на список офицеров-анархистов. На середине страницы, где перечислялся четвёртый полк второй бригады, значился лейтенант Говард Макмертри.
Лизбет бродила по серым залам серого дома. У ног её клубился туман, в желтоватом свете ламп поблёскивали звёздочками головки репейника. На Лизбет было темно-синее бархатное платье с лифом, расшитым нитями цвета бронзы. Её чёрные туфельки блестели, как мраморные. Тугие локоны щекотали шею. Лизбет была счастлива, потому что знала, как хороша собой, но никак не могла припомнить, когда же стала такой красоткой. Её смущал и этот туман — она никогда не видела такого в этом доме, но решила, что волноваться из-за этого не стоит. Она шла, время от времени подпрыгивая, так ей было легко и радостно, а у ног её скользили тени. На ходу Лизбет цитировала строчки из единственной прочитанной ею книги — «Грозового перевала»:
— «Вот погоди, ухвачу я тебя за эти хорошенькие кудряшки. Так потяну, что они сразу распрямяааааатся!»
Последнее слово Лизбет произнесла нараспев, вспомнив о том, как когда-то, давным-давно, Сара пела ей детские песенки.
Она подошла к белым застеклённым двустворчатым дверям, забитым толстыми гвоздями, и тут же попыталась выдернуть гвозди. Поначалу гвозди не поддавались, но тут на глаза Лизбет попался гвоздодёр, валявшийся на полу возле двери, и с его помощью она легко, один за другим, выдернула гвозди. Правда, при этом она все-таки поранила до крови руки.
Выдернув последний гвоздь, Лизбет распахнула двери настежь, и в лицо ей пахнуло чистым и сладостным ветром, растрепавшим её кудри. Лизбет победно взметнула руки и уже была готова переступить порог и шагнуть под звёздное небо. Но в этот миг из ночного мрака возникла фигура человека в балахоне с клобуком. Лица незнакомца разглядеть Лизбет не удалось, оно скрывалось во мраке. Девушка задрожала, хотя и не понимала, чего испугалась.
— Кто здесь? — крикнула она, и голос се пугающе глухо прозвучал в тумане. Незнакомец не ответил, он молча шагнул навстречу.
Лизбет подумала — уж не отец ли пришёл за ней, чтобы увести её отсюда. Она протянула руки к незнакомцу… но в комнату шагнул Картер Андерсон. Левая половина его лица была объята мраком, а правая скривилась в волчьем оскале, и глаз был налит хищной злобой. Он навис над Лизбет, готовый схватить её. Она вскрикнула, развернулась и опрометью бросилась прочь по коридору, но он побежал следом, изрыгая проклятия. Лизбет с трудом опережала своего заклятого врага, но Дом она знала лучше, чем он. Однако в какой-то миг оказалось, что она не в силах больше бежать. Она словно пыталась пробиться сквозь толщу неподатливой воды, и каждый шаг давался ей с немыслимым трудом.
Картер без труда догнал её и грубо схватил за руку.
— Ты пойдёшь со мной, — прошипел он. — Пойдёшь в ещё более страшное место.
Она закричала, и кричала, и кричала, и ей казалось, что все ужасы мира обрушились на её бедную голову.
А потом она проснулась.
Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и стараясь уверить себя в том, что это был всего-навсего дурной сон, все тот же, что снился ей уже много-много раз. Её сердце часто билось, но она знала, что это не живое сердце, а тот медальон, что когда-то дал ей Человек в Чёрном. Она все ещё дрожала от страха.
— «К несчастью, я вскрикнула во сне, потому что увидела кошмар, — прошептала она еле слышно. — Простите меня за то, что потревожила вас».
Лизбет села на кровати. Никакого красивого платья, которое привиделось ей во сне, не было на ней, а были на ней серые, жалкие лохмотья. И волосы свисали прямыми прядями, они больше не вились, и она знала, что они никогда больше не будут виться. Тяжёлой гривой они ниспадали до талии — спутанные, нечёсаные. Анархисты не давали ей ни расчёски, ни ножниц, и Лизбет приходилось обходиться собственной пятернёй. Единственным утешением было то, что волосы чистые: она старательно мыла их в фонтане в своём саду. Это был её протест, бунт против анархистов.
Она обвела взглядом комнату, где жила уже несколько лет. Тусклая лампа, покосившийся туалетный столик со сломанной ножкой, на полочке лежат её нехитрые сокровища, матрасик на полу, слева обкусанный мышами… Как-то раз Лизбет приютила одну мышку, но потом Человек в Чёрном прознал про это и отнял у неё зверька. Даже туфель у Лизбет не было, кроме тех, в которых она попала к анархистам. Они давно стали ей малы, но она хранила их, завернув в промасленную тряпку, под лежанкой.
Всякий раз, очнувшись после страшного сна, она не могла понять, что ужаснее: её страх или напоминание о том, какой она была когда-то, прежде чем Человек в Чёрном забрал её сердце. Лизбет подтянула колени к груди и с тоской стала вспоминать красивую одежду. Она не плакала даже в самые страшные мгновения — плачут ведь только те, у кого есть душа, а у неё вместе с сердцем отняли и душу. И все-таки что-то болело у неё в груди. Что же это могло болеть, если там не было сердца?
