– Зачем тебе знать? Хочешь написать обо мне в мемуарах?
– Я не пишу мемуары. Расскажи я все, что знаю, мир бы вверх дном перевернулся. И с какой стати писать? Я не писатель. Я просто хочу жить, сколько позволит здоровье. Мне даже могильная плита после смерти без надобности. По мне, так пусть бросят меня в океан или перемелют на эти… как их… хот-доги. Миннеле, я бы хотел познакомить тебя с Пепи. Она просто мечтает об этом. Мы часто говорим о тебе. Иногда она спрашивает, был ли у меня кто-нибудь вроде нее, и я честно отвечаю, что сравниться с ней можешь только ты. Такие разговоры лишь разжигают ее любопытство. Ты уже очень нам близка, больше, чем думаешь. Мне незачем расписывать тебе… Так, может, ты сумеешь мне помочь? Уверяю тебя, я все верну, как говорится, сторицей. Каков бы я ни был, я не дешевка.
– Крымский, у меня ничего нет.
– А заложить тебе нечего? Погоди! Не сердись! У меня есть план.
– Какой еще план? Я погибаю…
– Помирись с мужем.
– Что? Спасибо большое за прекрасный совет.
– Помирись с ним, не будь дурочкой. Если он по-настоящему тебя не застукал, отрицай все. В тот раз по телефону он говорил о тебе с огромным восторгом. Он явно очень тебя любит, а когда человек любит, все благочестие как ветром сдувает. Он все тебе простит. В Нью-Йорке мало таких женщин, как ты. Он всегда найдет раввина, который опять объявит все кошерным.
– Крымский, дорогой мой, полезных советов у меня предостаточно. Я люблю другого, не его. Может, ты не знаешь, что такое любовь, но я по-прежнему умею любить, такая вот я дура…
– Поздравляю. И кто же он, твой любовник? Может, он купит картину?
– У него нет своих денег.
– Тогда в чем дело? В твои годы пора бы не затевать подобные глупости. Что ты намерена делать?
– Что-нибудь да подвернется, если меня прежде не повесят.
– Ты хоть уверена, что этот малый тебя любит?
– С такими, как он, ни в чем нельзя быть уверенным.
– Кто он – писатель, поэт?
– Он великий человек. Может, слыхал – Герц Минскер.
На другом конце линии повисло молчание, и Минне почудился приглушенный смешок. Крымский закашлялся.
– Ты его знаешь? – спросила она.
– Так, немного.
– Он тебя не знает. Я говорила ему о тебе, но он сказал, что никогда тебя не встречал.
– Он не встречал? Он даже деньги у меня занимал. Торчал целыми днями в кафе. Каждый вечер занимал франк-другой у разных людей. Прости, Минна, не хочу огорчать тебя еще больше, но Герц Минскер – шнорер[42], шлимазл, человек, который ничего делать не желает. Говорят, он уже лет сорок работает над какой-то книгой, но даже первую главу пока не закончил. Больше сейчас ничего не скажу.
– Почему же, Крымскеле? Выкладывай все. Раз уж я до сих пор терпела удары, то и этот как-нибудь стерплю.
– Что я могу сказать? Я ему не враг, боже упаси, но променять богатого, солидного человека вроде Морриса Калишера на этого обманщика – ты просто с ума сошла.
– Почему ты называешь его обманщиком?
– А как прикажешь его называть? Человека, который вечно путался с всевозможными женщинами. Он и у них брал деньги. Фактически тем и жил. Я знаю одну художницу, чьи работы он продавал. Художница она была плохая, и он сплавлял ее работы за бесценок. Сидел в кафе «Дом» или в «Куполь» до самого закрытия. Минна, пока ты вовсе не лишилась рассудка, беги из его когтей. У него наверняка в Нью-Йорке еще десяток таких, как ты.
– Это все?
– Да, Минна. Остальное ты сама выяснишь. Богом клянусь, я тебе такого не желаю.
Верх глупости, конечно, но Минна согласилась одолжить Крымскому двести пятьдесят долларов. Возможно, потому, что незаслуженно винила его, оскорбляла и бранила. А может, потому, что Крымский обещал быть ей другом, познакомить ее с Пепи и даже взять компаньоном в свою галерею.
Из того, что Крымский рассказал о Герце Минскере, Минне было ясно, что зарабатывать на хлеб придется ей, хотя это она и так знала. В общем-то Крымский не сказал ничего, чего бы она уже не знала. Моррис тоже много чего рассказывал насчет поступков Герца, только Моррис делал это с любовью к Герцу и восхищением перед его эрудицией, ученостью и писательским талантом, тогда как Зигмунт Крымский даже и хорошие стороны Герца принижал.
Каждое слово, сказанное Крымским о Герце, было для Минны словно пощечина, однако когда Крымский принялся сетовать, что остался без денег в чужой стране и ему грозит арест или даже депортация, она пожалела его, а еще больше – женщину, которая из любви к Крымскому бросила мужа.
Разве Крымский не такой же обманщик, как Герц Минскер, а то и хуже, куда хуже? Разве Пепи – кто бы она ни была – не ступила на тот же опасный путь, что и Минна? Впрочем, какая разница, если у Минны будет на двести пятьдесят долларов больше или меньше? Судя по тому, как Крымский расписывал свою художественную коллекцию, он вполне может разбогатеть здесь, в Америке. Он предложил Минне подыскать ему помещение, чтобы выставить картины, а за это он сделает ее партнером с тридцатипроцентным участием.
