Пепи была маленькая, со свежеосветленными золотистыми волосами и короткой стрижкой. Ни дать ни взять кукла – красные губы, подсиненные веки, брови дугой, все подкрашено-подрумянено. Минна сугубо по-женски смерила ее взглядом. Определенно не моложе сорока пяти, утянута в корсет, правда, грудь пышная и зад красивой формы. Зубы, вероятно, тоже не свои. Зато ямочки на щеках и большие карие глаза. Она смеялась, очевидно шутке Крымского, и ковыряла вилкой кусок клубничного торта.
Минна ощутила укол ненависти к этой парочке. Ишь, занимают у нее деньги, а сами ни в чем себе не отказывают. Ей пришлось провести ночь в дешевой гостинице, а они живут в отдельных номерах «Марселя».
«Обструкцию они получат, а не чек», – решила Минна.
В этот миг Крымский поднял голову. Улыбнулся и помахал рукой. Встал, пошел ей навстречу, забрал сумку и поцеловал, сперва руку, потом в щеку.
Пепи тоже встала, тоже с улыбкой – любезной, душевной, слегка лукавой, сведущей. Взгляд ее как бы говорил: «Мы родня, обе жили с одним и тем же мужчиной».
«В постели она наверняка сущий кошмар», – мелькнуло в голове у Минны. Ею завладело что-то вроде ревности или, пожалуй, попросту зависти к этим беженцам, которые только что вырвались из когтей Гитлера и уже наслаждались всеми свободами и преимуществами Америки. Скоро они получат и чек.
Галантно, чуть ли не как танцмейстер, Крымский эскортировал Минну к Пепи. Та протянула Минне ручку с длинными красными ногтями. Улыбнулась любезно и кокетливо и голосом, в котором сквозил отзвук мужской силы, сказала:
– Вы, конечно, говорите по-французски?
– Немного. Почти все забыла.
Крымский немедля вмешался:
– Можно поговорить на идише. Пепи прекрасно владеет родным языком.
– Родители говорили со мной на идише, – сказала Пепи, с французским акцентом. – Моя бабушка вообще никаким другим языком не владела. А по-польски вы говорите?
– Когда-то говорила.
– Мы и английский учили, – добавила Пепи.
И, к своему удивлению, Минна услышала превосходный английский, хоть и с французским акцентом.
Минна вся сжалась от обиды и унижения. Она ведь и английского не знала. Герц и тот исправлял ее ошибки. Ей стало жарко и очень захотелось поскорее сбежать от этой чересчур талантливой парочки, но Крымский уже подвинул ей стул и спросил:
– Что тебе принести? Чаю со льдом? Кофе глясе? Пирожное? Мороженое?
Он взял поднос и пошел за кофе глясе, которого попросила Минна, а она осталась наедине с Пепи.
Та сказала по-английски:
– Я отчасти знаю вас по фотографиям, а отчасти по рассказам Зигмунта. Он до небес вас превозносит! Читал мне ваши стихи. Очень интересно. Порой я спрашиваю себя, отчего вы расстались. Но жизнь полна причуд. Надеюсь, мы сумеем стать друзьями. Почему бы и нет? Америка – потрясающая страна, и я уверена, здесь Зигмунта ждет успех. Он такой талантливый! Мы привезли очень ценные картины. Всего-то и нужно – сделать первый шаг.
– Да, в Америке вы добьетесь успеха, и я вам от души этого желаю, – сказала Минна.
– Странным образом вы похожи на мою тетю, – сказала Пепи. – Поразительное сходство.
Из гостиницы на Сорок Третьей улице Герц Минскер зашагал прочь от центра, в сторону дома. Шел медленно, то и дело останавливаясь.
«Что я ей скажу? – спрашивал он себя, размышляя о Броне. – Может, лучше сперва позвонить по телефону? Может, пойти туда, когда ее не будет дома?» Хорошо бы съехать из квартиры спокойно, без разговоров с Броней и оправданий перед нею. Но как это сделать? Ведь у него там не только рукописи, но и костюмы, белье и книги, которые он привез из Европы и здесь, в Америке, возместить не сможет. Было также несколько чемоданов старых писем, а также документы, необходимые, чтобы стать гражданином Соединенных Штатов. Кроме того, на этот адрес поступала его корреспонденция – письма и запросы из университетов, где он ходатайствовал о профессорской должности, – а также небольшая стипендия от одной из беженских организаций.
«Ладно, не могу я сбежать, как вор в ночи, – думал Герц. – С другой стороны, раз уж я сбежал, то почему бы не сбежать и от Минны?» Броня, по крайней мере, не дергала его, а вот Минна будет держать на коротком поводке. Потребует отчета за каждую минуту каждого дня. Она хотела увезти его из Нью-Йорка, засадить в Кэтскиллских горах или в Майами-Бич, будто других мест нет.
«Нет, к ней я не вернусь! – решил Герц. – Пусть придет в кафетерий, прождет там час-другой, а потом поймет, что все кончено. Пусть помирится с Моррисом. Пусть едет в Кэтскиллские горы одна. Я не обязан в одиночку заботиться о каждой женщине в Нью-Йорке».
Герц ускорил шаги. Вот и дом, он миновал темный вестибюль. Забавно, после его ухода не прошло и пятнадцати часов, но казалось, будто он не был здесь уже много дней. Чего с ним только не случилось за эти часы! Он разоблачил «духа» и проводил домой, встретился с Минной, провел с ней ночь в гостинице, навсегда порвал с Моррисом. Отношения с Броней и Бесси тоже почти прекращены.
