Он упомянул художников, имена которых она встречала в газетах. Где-то в Америке у него были друзья, богатые родственники, всевозможные связи. Сам факт, что он в разгар войны добрался из Касабланки в Нью-Йорк, притом с женщиной и с картинами, доказывал, что он человек смекалистый и сумеет поставить себя здесь, в стране Колумба.
Минна собралась в банк на Бродвее неподалеку от Семьдесят Второй улицы, где у нее была депозитная ячейка, и она условилась с Крымским о встрече в кафетерии в нескольких кварталах оттуда. Глупо забирать прямо сейчас одежду и прочее имущество, ведь с Герцем она тоже уговорилась встретиться, в другом кафетерии. Минна прикинула, что в любом случае Моррис ее одежду не возьмет. Меха ее хранились на складе, в холодильнике.
Поэтому она упаковала в сумку лишь самое необходимое – несколько платьев, немного белья и драгоценности, которые держала в квартире.
Когда Минна с сумкой в руках уходила из дома, швейцар опять воззрился на нее с удивлением. Обычно они с Моррисом уезжали на лето с кучей багажа. Швейцар словно бы подмигнул ей, и Минна ответила дерзкой улыбкой.
Банк находился всего в нескольких кварталах. Хотя жизнь Минны пошатнулась, банк казался таким же солидным и прочным, как всегда. Она спустилась по лестнице в хранилище, вошла в огромную армированную сталью дверь, через которую не проникнет ни вор, ни медвежатник. Служитель знал Минну и вежливо поздоровался, поскольку всего несколько недель назад она сунула ему доллар. Он проводил ее к ячейке, и, открыв ее, она сама удивилась, сколько же там драгоценностей – перстни, браслеты, золотые цепочки, всевозможные булавки и броши. Была там и нитка жемчуга, оставшаяся у Морриса от первой жены и подаренная Минне.
Кроме того, в ячейке лежали документы Минны на гражданство, просроченный загранпаспорт, несколько золотых монет, коллекция серебряных долларов и банковская книжка на ее имя, где было пять с лишним тысяч долларов. В большом конверте хранились акции, которые до 1929-го стоили много тысяч долларов, да и сейчас по-прежнему кое-что стоили и приносили дивиденды.
«Двести пятьдесят долларов меня не разорят, – утешила себя Минна. – Иной раз полезно бросить собаке кость».
Минна отнесла ячейку в отдельную комнатку и стояла там на своих высоких каблуках, перебирая и пересчитывая украшения, перекладывая их и каждый раз обнаруживая новые, о которых совершенно забыла.
«Интересно, сколько все это стоит? – размышляла она. – Недостаточно, чтобы на это жить, однако наверняка хватит, чтобы не умереть с голоду». Минна достала карандаш, прикинула стоимость каждой драгоценности и прибавила к тому, что было у нее на счете.
Герц, конечно, никчемный, ненадежный гедонист, но Минна сделает из него человека. Герц Минскер – это вам не Зигмунт Крымский. Он ученый, образованный. Если дать ему годик спокойно поработать, он прославится на весь мир. Минна оградит его от всего, что ему мешает. Запрет в комнате с рукописями, даже к телефону не подпустит.
В сердце снова и снова возникала острая боль. Слова Крымского ранили Минну, но, пожалуй, так даже лучше. Она не станет питать иллюзий, будет готова к худшему.
Тем не менее она уже выписывала Крымскому чек.
«Безумие, чистейшее безумие, – думала она, – но как говорил папа? “Отпускай хлеб твой по водам”». Минна удивилась, что помнит это выражение. Вот уж никогда не угадаешь.
Когда Минна вышла из банка, на часах было двадцать минут второго. Она договорилась встретиться с Герцем в кафетерии поблизости от библиотеки на Сорок Второй улице, но сообразила, что Герца там пока нет. Он ведь хотел съездить домой за рукописями. Броня наверняка будет рыдать у него на плече. А что, если она убедит его остаться с нею? Люди вроде Герца на все способны. Ответственности-то ни на грош. Что Минне тогда делать? Ей вдруг подумалось, что нельзя было отпускать его домой. Но как иначе он заберет рукописи? И как вообще удержишь мужчину его возраста на цепи, будто собаку? Если он предпочтет Броню, то и ладно, решила Минна. «Моя жизнь и так ничего почти не стоит», – мрачно подумала она.
Несколько кварталов до кафетерия она прошла пешком. Становилось жарко, и в подземке наверняка сущее пекло. В Европе бушевала жестокая война, люди мерли как мухи, евреев загнали в гетто и заставили носить желтые повязки, а вот Минна затеяла сейчас, на пороге старости, любовный роман. Ах, все это воля Провидения. Таково уж ее счастье. Минне вспомнилась поговорка: десяток врагов не навредит человеку так, как он вредит себе сам.
Через дверь-вертушку она вошла в кафетерий и высмотрела Крымского. Рядом с ним сидела женщина, очевидно Пепи. Минна немного постояла, пристально глядя на нее. Оба покуда не заметили ее, были поглощены друг другом.
Вопреки своим телефонным ламентациям Крымский выглядел молодым, самодовольным, здоровым. На нем были красновато-коричневый пиджак, рубашка и галстук примерно того же цвета, полосатые брюки и белые туфли. Длинной ложкой он помешивал в стакане чай со льдом.
