Прошло несколько лет, в течение которых я не раз встречал Николая Сергеевича и его Машу, все сильнее расцветавшую и хорошевшую, – как вдруг увидел на очередном фуршете-вернисаже, что он обнимает за плечо очень молодую и прекрасную, дорого и модно одетую – но уже совсем другую женщину. Впрочем, сначала, глядя издалека, я подумал, что его Маша покрасила волосы и сменила прическу – однако Николай Сергеевич рассеял мои заблуждения. Узнав меня, он по-стариковски просто поманил меня рукой и представил своей спутнице: «Знакомься, Лиза…» – рассказал ей, кто я и что я, и, обратившись ко мне, пояснил: «Елизавета, моя жена, искусствовед». И посмотрел мне в глаза добрым и выразительным взглядом; я все понял.
Через некоторое время в разговоре со своим приятелем я вспомнил эту встречу и сказал:
– Во дает Николай Сергеевич! Особенно в его возрасте. Сколько ему?
– Тридцать первого года.
– Ого! – Я щелкнул пальцами. – Престарелый Казанова! Синяя Борода!
Тогда был 2010, кажется, год. Вот и считайте.
– Старый альфонс! – вдруг сказал мой приятель.
– Что? – Я ничего не понял.
– Неважно! – сказал он и поспешно перевел разговор на другую тему. Я не стал его расспрашивать.
Но разговор этот я запомнил.
Примерно через полгода, ожидая одну свою знакомую на набережной около Дома художников, гуляя вдоль бесконечных рядов вроде бы приличных, но на самом деле ужасных картинок, я вдруг увидел высокого седого красавца-старика с резной тростью, дымящейся трубкой и в длинном темно-сером пиджаке.
Я подошел к нему, он меня узнал, пожал руку и с ходу стал вещать что-то очень умное и про искусство. Точнее, про картинки, выставленные на продажу.
– Вот гляньте, – говорил он, своей тростью указывая на пейзаж с рекой и соснами. – Мастерство есть? Безусловно. Лиризм? Авторский взгляд? Всё на месте. А мазок? Какой хороший мазок… Светотень вполне достойная… Колористическое единство соблюдено, это самое главное… Вроде всё на месте. А что не так? Что не так, я вас спрашиваю? – и сам ответил на свой вопрос: – Дата создания! – и расхохотался. – Вот если бы эта картинка была написана лет этак полтораста тому назад, она бы украсила любой музей! Уж какой-нибудь областной художественный – точно! А созданная в 2010 году, это не более чем ремесленная поделка…
– Не обижайте автора! – Я взял старика за рукав и отвел в сторону.
– А что худого быть крепким старомодным ремесленником? – Николай Сергеевич пожал плечами. – Купят! И на стенку повесят. Не защищайте этого парня, он в защите не нуждается, он сознательно делает то, что делает.
– А вот я, – соврал я, – не так давно защищал вас, дорогой Николай Сергеевич. От одного весьма странного обвинения скорее морального толка.
– Любопытно-с!
– Некий наш общий знакомый, уж позвольте мне не называть его имени, сказал мне, что вы…
– Что я что? Срисовал у Тышлера своих «Комедиантов»? Настучал в шестьдесят третьем году на Юру Малютина, что он ведет подпольную студию? Жену свел в могилу? Еще! Еще!
– Нет, – сказал я. – Еще смешнее.
– Давайте, я слушаю!
– Полнейший абсурд. Он сказал, что вы – альфонс.
Старик захохотал. Потом посерьезнел:
– Любопытно узнать контекст.
– Пожалуйста. Я сказал, что вы Казанова или Синяя Борода. Вы ведь часто меняете молодых жен. А в ответ услышал: «Он никакой не Казанова, он альфонс». Я чуть со стула не упал. Едва в драку не полез, так за вас обиделся! – снова приврал я.
– Господь с вами! – пожал плечами он. – Что я, благородная барышня, из-за меня на дуэли драться?
Но видно было, что ему все-таки приятно.
– Дело не в вас лично! – сдвинув брови, продолжал я со всей моральной строгостью. – Если я уважаю человека, я никогда не позволяю, чтобы в моем присутствии его мазали грязью…
Потому что уж очень сильно мне хотелось узнать, в чем там дело.
– Но ведь не полезли, в драку-то? – улыбнулся старик. – Вот и хорошо. Оно того не стоит. Тем более что я, в сущности, никакой не альфонс. Хотя внешняя схожесть, быть может…
Он задумался.
– Кто же вы? – настаивал я.
– Продавец счастья.
Мы отошли от прилавков с картинами и стояли у парапета набережной.
