– Представляете себе, – говорил Николай Сергеевич, – живет где-то в провинции девушка. Молодая, способная и, что немаловажно, из весьма и весьма обеспеченной семьи. Из богатой семьи, скажем уж прямо. Художница, как моя Маша. Или, как моя Лиза, искусствовед. Разумеется, она хочет завоевать столицу. А в столице у нее нет ничего – в наших кругах, я имею в виду. Ни знакомств, ни связей. И вот тут появляюсь я. Продавец счастья, то есть счастья в нынешнем понимании. Продавец удачи и успеха. То есть – связей и знакомств. Продавец вхожести в лучшие дома и гостиные. В тесные кружки единомышленников! Продавец интимной дружбы с журналистами, критиками, галеристами и музейщиками. Не просто продавец, а проводник, спутник, рекомендатель, больше того – муж! Такой знаменитый муж, как я! Да будь она просто дочка хоть какого олигарха или губернатора – она здесь все равно чужая. Не будет же она ходить, доставая из сумочки пачки долларов и распихивая нужным людям? Она ведь не знает, кто ей нужен. Да и не возьмут не пойми от кого. Или хуже – возьмут и обманут. А ежели она со мной – другое дело.
– И все это вы им дарите, так сказать, за красоту и молодость?
– Бог мой! – Он посмотрел на меня с некоторой жалостью. – Немолодой человек, а такие глупости несете, извините.
– А за что тогда? Что они вам взамен?
– С тех пор как древние финикийцы изобрели деньги, ваш вопрос лишен смысла.
– Деньги?
– Да. Много денег. Побыть моей женой два-три года, получить этакий, что ли, бессрочный паспорт соответствия, этакий пропуск во все круги и кружочки – это дорого. Очень дорого! Но надежно. А деньги мне нужны. На жизнь, на уборщицу, на сына. Сын у меня полный обалдуй, к сожалению.
Он замолчал, добродушно глядя на меня сверху вниз; он был хорошего роста, я же говорил.
– Послушайте. – Мне вдруг захотелось проломить эту броню циничного самодовольства. – Послушайте, Николай Сергеевич… У вас их много?
– Не очень. Лиза третья, но мы скоро разводимся. Думаю, еще одну введу, так сказать, в круги… А потом, на прощанье, женюсь на самой богатой. С нее сдеру вообще сумасшедшие деньги, чтоб сына обеспечить. Потому что она навсегда останется моей вдовой! Вы понимаете, сколько это стоит? – он подмигнул.
– Погодите, – настаивал я. – Вы никогда ни в одну из них не влюблялись? Вот так, вдруг, неожиданно? Молодая, красивая, тонкая, умная, нежная – а?
– Какой вы смешной!
– Кстати, а вы с ними…
– Бог с вами. Мне почти восемьдесят! Хотя спим мы вместе. Иногда даже чуточку… Самую-самую чуточку… Впрочем, стоп! Что-то я говорю много лишнего. Наверное, это у меня старческое! – усмехнулся Николай Сергеевич. – А насчет влюбляться… У меня была всего одна настоящая любовь. Мне хватило. Это было очень давно. Страшно вспомнить.
У него вдруг потемнело лицо, и он, глядя не на меня, а на воду Москвы-реки, с усилием проговорил:
– Сорок пятый год. Маленький немецкий городок. Я прибыл туда на три дня раньше наших. Разведзадание. Я в немецкой форме. Красавец-офицер. И девушка, одна в брошенном доме. Красивая, как Лорелея.
– И что? – спросил я.
– Закричал по-русски: «Отставить! Разведгруппа энской дивизии!» – и из шмайсера пристрелил свою Лорелею… С тех пор, знаете ли, у меня насчет влюбляться как-то не получается, извините…
Он отвернулся и пошел вдаль по набережной, опираясь на резную трость, овеваемый дымом из большой гнутой трубки. Высокий, седой, трагически одинокий.
Я чуть не прослезился. Но тут же вспомнил, что он – тридцать первого года рождения. Значит, в сорок пятом ему было едва четырнадцать лет. Тьфу! Старый врун.
А вдруг насчет «продавца счастья» он тоже наврал? Нет, это вряд ли. Хотя черт его знает. И вообще, что все это значит?
Что это доказывает и показывает?
Как говорил химик Ярцев из чеховской повести: «Это только показывает лишний раз, как богата, разнообразна русская жизнь. Ах, как богата!»
Оно и верно.
Один старик-эмигрант мне рассказывал в начале 1990-х:
