Художнику это все кажется мелким и глупым: «По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению». Он, как Маркс и Ленин, считает, что надо решить одну большую проблему – устранить наемный труд. Он мечтает, чтобы все люди трудились по три-четыре, а то и по два часа в день, а остальное время решали глобальные духовные задачи, избавляясь от страха смерти, а там и от самой смерти. Его идеал – радикальная левая утопия, полная уравниловка в труде: «землю попашет, попишет стихи». Народ – реальный, сегодняшний, с его горестями, болезнями, нищетой и темнотой – ему безразличен. Медпункт не нужен. Крестьянка умерла от родов – и черт бы с ней. Школа в деревне не нужна, ибо «нужны не школы, а университеты» (тут он почти дословно цитирует Д. И. Писарева) – то есть нужны просвещенные вожаки. А уж потом, очень потом, эти сильные личности приведут народ к счастью, когда даже смерти не будет. В общем, все во имя счастья грядущих поколений – а нынешние поколения пусть дохнут, потому что простое улучшение их жизни «служит их порабощению», то бишь укрепляет существующий порядок вещей.
Мы видим два разных проекта русской революции – реформистский (в недалеком будущем он станет «кадетским») и леворадикальный (в будущем – коммунистический). Мы видим, как по-разному относятся глашатаи этих проектов (Лида и Художник) к простому народу. Для Лиды это люди, которым нужно помогать. Для Художника – объект утопических фантазий.
Наконец, средний класс, сельская буржуазия, воплощенная в образе пореформенного помещика (в сущности, фермера) Белокурова. Лида, социал-реформист, пытается вовлечь его в свою работу. Художник, левый радикал, смотрит на него с брезгливой насмешкой, третирует его как пошляка и дурака. Это очень точное разграничение отношения к буржуазии у реформистов и левых радикалов, т. е. будущих большевиков.
Можно еще раз изумиться, как из-под тонкого флера лирики, истории несбывшейся любви известного (да, он почти знаменит!) художника и семнадцатилетней девушки (возможно, кстати, в этом главная причина спешного увоза Жени – это ужасный мезальянс из-за разницы в возрасте и в жизненном стиле: наивная девочка и столичная богема вдвое старше) – как из-под этого флера вырисовываются жесткие контуры политической борьбы, которая уже тогда бушевала в России.
Чехов очень точно указал на то, что бесчеловечная левая утопия – эстетична. Недаром ее глашатаем выступает Художник, и не просто художник, а пейзажист. Людей в пейзаже нет. Красота утопического проекта (когда-то все будут работать сообща по три часа в день) для него важнее, чем сегодняшние жизни людей.
Таково вкратце второе дно, скрытое содержание этого поразительного рассказа.
Когда я был маленький, мне читали сказку про Дракона, Принцессу и Рыцаря. А потом я научился читать и сам ее находил в разных сборниках. Про то, как на скале около города поселился страшный Дракон и приказал, чтоб ему каждый день приводили красивую девушку на съедение, иначе он сожжет весь город: Дракон был, разумеется, огнедышащий. Жители города со стоном и плачем водили ему красивых девушек, но, когда очередь дошла до Принцессы, появился отважный Рыцарь. Он в самый последний момент победил Дракона и освободил Принцессу и потом на ней женился, и стали они жить-поживать, добра наживать.
Мне было лет пять или восемь. Мне очень нравилась эта сказка.
Когда мне стало лет двенадцать, я вдруг задумался. Дано: Дракон прожорлив. Сжирает по девушке в день. Я смотрел на картинку и видел, какая эта девушка красивая, изящная, тонкая. Требуется доказать: зачем ему такая худышка? Было бы куда логичнее, если бы он потребовал на съедение каких-нибудь упитанных лавочников – толстых пекарей или жирных мясников.
Я долго не мог понять Дракона. Когда мне исполнилось пятнадцать, я влюбился в одну девочку. Она была точь-в-точь Принцесса с той картинки, с иллюстрации к сказке про Дракона и Рыцаря. Как-то раз мы с этой девочкой целовались в саду на лавочке, я поглядел на ее прекрасное лицо – ну вылитая Принцесса! – и вдруг понял, зачем Дракону нужны были девушки!
Я так изумился своему открытию, что даже вскрикнул: «Ага! Понятно!» – «Что тебе понятно?» – спросила моя любимая девочка. «Все понятно! – сказал я. – Но, впрочем, неважно!» – и мы стали дальше целоваться.
Однако я продолжал думать о Драконе. Вернее, не о нем, а о судьбе предыдущих девушек. Я как-то не верил, что он после всего этого их сжирал. Тем более что на картинках он был хоть и с гребнем на голове, но симпатичным.
Постепенно у меня в голове сложился такой сценарий.
