Обманщики полностью

Сначала поговорили о болезнях, потом обсудили врачей, больницы, лекарства, а потом Борис Петрович, как это умеют русские люди, за пятнадцать минут рассказал мне всю свою жизнь.

– Наверное, бедный художник Евгений Николаевич, который от рака умер, тоже спасал эту нашу с ним Лену. От бедности, одиночества, какого-то оскорбления в юности, может быть, – сказал Борис Петрович. – Но вот вам мораль. Я человек неверующий, конечно. Но есть такие библейские слова, помните: «Мне отмщение, и Аз воздам». Эпиграф к «Анне Карениной», да?

– Да, конечно.

– Вот! То есть не мстите сами, Бог отмстит. И знаете, я бы добавил. «Мне спасение, и Аз спасу». Не спасайте сами. Бог спасет. Он спаситель. А вы только напортите. Отойдите в сторонку. Хуже будет.

– Интересная мысль, – кивнул я, чтобы не спорить.

– И самое главное, – вдруг сказал он. – Помните про войну, я вам говорил? Рассказ ветерана? Сорок четвертый год, молодой капитан, интендант третьего ранга… Который спас эту сиротку. Которую за полкотелка супа драл весь штаб энского полка… Привез в Москву, потом женился, потом она спилась…

– Да, – сказал я.

– Это были мои отец и мать, – сказал Борис Петрович.

Неприлично в своих рассказах и романах использовать старые пошлые штампы. Заросшая тропинка; заштатный городок; покосившийся домишко; неловкое молчание; а за окном потянулись перелески.

Но это еще не всё.

Кроме этих глупых «маленьких штампов», состоящих из одного-двух-трех слов, есть кое-что похуже. Есть еще штампы, так сказать, «большие».

«Большие штампы» бывают двух сортов: структурные, часто охватывающие весь текст или его значительную часть, и содержательные – они, как правило, занимают от половины до двух-трех и более страниц.

Собственно говоря, «большие структурные штампы» – это некая подражательность стиля. Хемингуёвина (натужный лаконизм); достоевщина (нервические фразы, порою с нарочитыми стилистическими ошибками), толстовщина (длинные периоды с бесконечными «который»); прустятина (слишком подробные описания чувств, внешностей и предметов с постоянными возвратами к только что сказанному) и так далее.

Это нехорошо. Но не потому, что заимствовать форму нельзя – можно, можно! Это нехорошо не в смысле этическом или, упаси боже, в юридическом, а в смысле эстетическом. Сразу видно, что писатель усвоил несколько формальных приемов и использует их как кулинарные формочки. Лепит «подтекст», или «психологию», или «эпичность», или «утонченность».

Но это еще так-сяк. Так же, как можно стерпеть вдруг появившегося одинокого прыщавого юнца, который заснул как убитый, – точно так же можно стерпеть общую хемингуёвину, или прустятину, или джойсятину, розановщину, зощенковщину, или что ты только хочешь из инструментария предшественников – было бы автору о чем рассказать и что сказать.

«Большие содержательные штампы» гораздо хуже.

Вот, например: