Обманщики полностью

Хрущев. Еще чего. Ты с ума сошел! Сейчас придут эти семеро смелых… (Кричит в дверь.) Эй! Сколько ждать!

Входят шестеро мужчин и женщина.

Герасимов. Очень, очень живописно лежит. Красная кровь на белом френче! И туркменский ковер. Прямо руки чешутся написать!

Симонов. Жаль, ноги задраны. Снижает трагизм до гротеска. До фарса. Но в этом что-то есть. Это тема!

Власик. Это потому, что к стулу привязанный!

Виноградов. Сразу умер. Это я как врач говорю. Если и мучился, то совсем недолго. Секунды три. И это, рассуждая с гуманной стороны, все-таки хорошо.

Вышинский. Одна пуля в лоб, две в грудь. Где уж тут долго!

Поскребышев. Точнее говоря, товарищи, третья пуля все-таки в живот. (Виноградову.) Товарищ профессор, у вас ножичка вроде скальпеля с собой не найдется? Я бы эту пульку себе на память вырезал.

Виардо-Труайя. Quel cauchemard! Horreur![9] (Спотыкается об убитого Ковыченкова.) Oh, et ceci – qui est cet homme? Est-il tuе?[10]

Вышинский. Ça ne fait rien, madame

Виардо-Труайя. Merci! Vous êtes très galant![12]

Жуков (Хрущеву). Баба-то зачем?

Хрущев. Чтоб он не скучал.

Жуков (крестится). Кто? Вы что? Мы ж его… того!

Хрущев. Михаил Автандилович! Где вы там?

Входит Гамкрелидзе.

Хрущев. Вот, товарищи, позвольте вам представить. Товарищ Гамкрелизде Эм А. Кандидат наук. Не глупей покойного. Усы, кажется, в порядке. Как вам, товарищи?

Все семеро издают одобрительный звук.

Хрущев. Идите, занимайтесь. Обучите товарища Гамкрелидзе. То есть тьфу! Товарища Сталина. Привычки, манеры, международное положение и литературные вкусы. Трубки! Трубки! Товарищ Власик, если хоть один «Данхилл» пропадет – разжалую, и к стенке. Вот, Юра не даст соврать.

Жуков (поигрывая пистолетом). Ой не дам!

Власик. Да я вообще не курю!

Хрущев. И поживее! Через два месяца в Потсдам ехать!

Все выходят. Последними уходят Власик и Поскребышев, за ноги утаскивая мертвого Ковыченкова. Жуков и Хрущев остаются одни за громадным столом.

Жуков (стараясь быть торжественным). Свершился приговор истории!

Хрущев. Ну свершился. Но как без Сталина-то? Даже нам с тобой тяжело, Юрочка! А вот народу-то как? Как, я тебя спрашиваю?

Жуков. Никак.

Есть замечательная педагогическая фраза. Некий человек, добившийся большого успеха и признания, рассказывает: «Меня никто специально не воспитывал. Но ребенком, идя спать, я всякий раз видел полоску света под дверью кабинета отца. Отец работал за своим письменным столом до поздней ночи. И вот эта полоска света меня воспитала». То есть воспитала во мне упорство и трудолюбие, преданность своему делу и т. д., и т. п.

Эту фразу про «полоску света» приписывают физикам Нильсу Бору (сыну крупного ученого) и Эрнесту Резерфорду (хотя его отец был простым новозеландским фермером) и философу Вл. Соловьеву (якобы полоска света была под дверью его отца, знаменитого историка и ректора Сергея Соловьева – то есть это вроде бы достоверно, но такой цитаты нет). А также – почему-то Набокову, академикам Вавилову, Лихачеву и Сахарову, священнику-философу Павлу Флоренскому, режиссеру Крымову, учителю Сухомлинскому, психологу Выготскому (или его дочери, тоже психологу) – и даже Льву Толстому (хотя его папа отнюдь не был кабинетным ученым). И еще «какой-то женщине-академику».

Хотя скорее всего, это придумал великий советский педагог Симон Соловейчик. Он писал об этом, а я однажды даже слышал это от него лично. Со ссылкой на некоего «замечательного человека». То есть это явный педагогический прием.

Но фраза и на самом деле красивая, убедительная. Что может быть лучше вот такого воспитания: без красивых слов, без настырных понуканий – только лишь своим примером!

Но недавно я эту фразу услышал в ином контексте:

– Вот мой папа, царствие небесное, все время работал, работал, работал! Помню, ложусь спать, а у него из-под двери свет. Загляну тихонечко, а он читает, выписки делает. Бывало, чаю хорошенько напьюсь перед сном и в час ночи проснусь, пойду пи-пи, мне лет двенадцать было, уже большой мальчик на горшок ходить… Вот я босичком по темному коридору в сортир, а из-под папиной двери – свет. Папа работает…

Мой сорокалетний собеседник вздохнул, налил себе вина, сделал глоток и продолжал: