Тоже писательница, кстати, но это не так важно. Писатель страшно горевал. Просто, можно сказать, впал в самую настоящую депрессию. Почти ничего не ел, лежал на диване лицом к стенке, на все уговоры отвечал рыданиями. В общем, таял на глазах, время от времени поговаривая о самоубийстве. Все это наблюдали его родные и близкие, и они очень боялись за него, поскольку жили с ним в одной квартире: жизнь тогда такая была – вроде отдельная трехкомнатная квартира, а живут там человек пять самое маленькое.
Месяц прошел. Родные и близкие очень измучились. Тем более что писатель перестал бриться и стричься и с каждым днем выглядел все страшнее.
Наконец к нему позвали парикмахера. Это был знаменитый Моисей Маргулис, работавший в Доме литераторов, герой многочисленных баек и анекдотов.
Маргулис пришел и стал уговаривать безутешного вдовца побриться и подстричься, приводя разные примеры, в том числе из военной жизни. Бойцы, дескать, в окопах, под обстрелом и то брились! Короче, уговорил. Окутал простынкой, взбил пену. И вот, когда процедура закончилась, Маргулис поднес писателю зеркало. Тот скорбно взглянул на свое отражение и сказал слабым стонущим голосом:
– Моисей Михайлович… Вы забыли… подбрить левый висок… Вот здесь…
Маргулис подбрил ему левый висок, собрал свои инструменты, вышел из комнаты и шепнул родным и близким:
– Жить будет!
Говорят, именно Маргулис сказал в 1956 году, в связи с разоблачением культа личности Сталина: был культ, но была и личность. Потом эту фразу приписали Шолохову. Потом – Пастернаку.
Яркую, афористичную фразу у нас непременно приписывают серьезному человеку. Про соху и атомную бомбу сказал не шибко известный журналист Исаак Дойчер. Но кто знает Дойчера? Поэтому приписали Черчиллю. Вы помните, кто сказал: «За пять лет в России меняется многое, за двести – ничего»? Салтыков-Щедрин? Витте? Столыпин? Нет, друзья. Это написал Максим Осипов в 2007 году. А вот такая стопроцентно английская, прямо-таки честертоновская фраза: «Нельзя нарисовать карту Англии размером с Англию» – ее автор Борис Дубин, 1993 год.
«Граф Л. Н. Толстой сказал мне:
– …это ужас, сколько развелось теперь писателей, это просто ужас! И как мало имеющих право писать! Я не говорю о вас, я не читал ваших вещей, – повторил граф, – но я не понимаю, зачем так много пишут!
– Что меня касается, – ответил я, – то, может быть, и очень плохо пишу, но… если, несмотря на то, мои вещи принимаются и печатаются – значит, они хоть куда-нибудь, хоть для чего-то пригодны.
– Да как же не принимать и не печатать, – возражал граф, – когда теперь даже о всяких пустяках удивительно хорошо пишут! Как ловко теперь барыни пишут! Множество барынь пишет теперь… До чего развита в наше время техника – уму непостижимо!.. У Достоевского никогда такой техники не было, какая теперь у барынь. И до чего длинно пишут… Ужас!.. Как начнут писать какую-нибудь вещь, так могут ее до бесконечности писать…»
Страшно подумать, но я был знаком с его сыном, знаменитым палеографом Владимиром Алексеевичем Мошиным.
Мемуар писателя Алексея Силыча Новикова-Прибоя, автора романа «Цусима»:
«Вдруг останавливает меня на улице пожилой осанистый мужик. Похож на меня. Лысый, с седыми усами, в драповом пальто и шелковом кашне, в каракулевой шапке пирожком. Прямо двойник!
– Здорово! – говорит.
– Здорово, – отвечаю.
– Ну ты как? – спрашивает.
– Да все хорошо, – говорю, изо всех сил пытаясь вспомнить, кто он такой.
– Все трешь? – спрашивает он.
Ну точно, думаю, брат-писатель.
– Все тру! – отвечаю.
– Все там же?
– Ну а как же. Конечно, там же.
– Эх ты! А я – в Сандунах!»
