«…должен ли писатель быть добрым? Толстой и Достоевский были злые, Чехов натаскивал себя на доброту, Гоголь – бессердечнейший эгоцентрист, один добрый человек – Короленко, но зато он и прогадал как поэт».
Даже если в России нет главного писателя, то все равно должен быть его первый заместитель. Я его нашел, нашего замглавписа. Это Чехов!
«Однажды он сказал (по своему обыкновению, внезапно):
– Знаете, какая раз была история со мной?.. Понимаете, поднимаюсь я как-то по главной лестнице московского Благородного собрания, а у зеркала, спиной ко мне, стоит Южин-Сумбатов, держит за пуговицу Потапенко и настойчиво, даже сквозь зубы, говорит ему: „Да пойми же ты, что ты теперь первый писатель в России!“ И вдруг видит в зеркале меня, краснеет и скороговоркой прибавляет, указывая на меня через плечо: „И он…“»
Еще:
«Однажды, читая газеты, он поднял лицо и не спеша, без интонации сказал:
– Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов».
Да и сейчас так: Достоевский и Чехов, Толстой и Чехов, даже Бунин и Чехов…
В 1980-е годы один писатель, написавший роман о заводской жизни, рассказывал, что ему позвонили из Союза писателей и сообщили:
– Поздравляем, вы теперь флагман рабочей темы!
– Кто-кто?
– Флагман рабочей темы в современной советской литературе, вас утвердили в ЦК КПСС, нам была телефонограмма.
– И что мне за это? Как насчет гонораров, переизданий?
– Не знаю… – растерялся человек на том конце провода.
– Что же, выходит, мой фрегат даром будет зарываться бушпритом в пенистые волны мещанства?
– Каким бушпритом?
– Ну раз вы простых метафор не понимаете, то идите к черту!
И бросил трубку.
Тут все кругом взрослые дяди и тети. Надеюсь, все понимают, почему писатели так любят заканчивать свои произведения дождем. Великие писатели, хорошие и посредственные тоже.
«Я… пошел к себе в отель под дождем» – Хемингуэй. «Дождь лил стеной… Две девочки, накрывшись прозрачной клеенкой, бежали по асфальту босиком» – Трифонов. «Закурив, я вышел из гостиницы под дождь» – Довлатов. «Пошел (начался) дождь», «В окно было видно, как струи дождя буравят лужи (реку, пруд, клумбы, газоны и т. п.)» – любой писатель.
Именно в финале, да.
Это неправда, что литературные символы просты. Они гораздо проще, чем кажется на первый взгляд.
Один советский писатель написал повесть про молодого фотографа. Вот этот фотограф сидит на бульваре и ждет девушку. Свидание у них.
Итак:
«По аллее шла Зина. Издалека увидев ее, Сергей тут же вытащил свой аппарат».
У этого же автора была еще одна замечательная фраза:
«На стене висел портрет отца. Он был молод на нем».
Фразу «Сергей опустил глаза в тарелку и начал есть» написал другой писатель. Но уж больно хорошо!
У советских писателей в некрологах бывали вот какие определения: член Литфонда; член Союза писателей; известный; выдающийся; крупнейший; великий. «Великими» были названы Горький и Шолохов. Кроме того, «великими» были композитор Шостакович и скульптор Вучетич. Титул «крупнейший» перестал употребляться еще в 1930-е.
Бывали прибавки: известный писатель и общественный деятель. Выдающийся писатель и борец за мир. «Членом Литфонда» умер Пастернак. «Выдающимся советским писателем и борцом за мир» – Корнейчук.
Важно еще было, где публиковался некролог. Кто-то сказал Михаилу Светлову:
– Смотри, такой-то был в полном порядке, а умер как-то незаметно, в «Вечёрке».
Светлов ответил:
– Ну ты-то, старик, умрешь как минимум в «Известиях».
Пушкин, кстати, умер всего лишь в «Русском инвалиде». Зато там было написано «Солнце нашей поэзии закатилось». За это цензор и издатель получили по шапке.
У одного писателя умерла жена.
