И мы еще осуждаем пианиста Плетнёва за то, что он был недостаточно любезен с журналисткой, которая не подготовилась к интервью и задавала бессмысленные вопросы: «Как вам понравился наш город? Почему вы играете Чайковского?»
Конечно, я был слишком простодушен. Надо было сказать:
– Тэффи? Конечно, знал! Они с моим отцом были лучшими друзьями, хо-хо!.. – и этак с намеком прищуриться и добавить: – Так что я точно не знаю, кто моя настоящая мать! А Аверченко Аркашку они в свою компанию не брали, он как напьется, сразу засыпал мордой в устрицы. Храпит и хлюпает. Очень скучный тип. Молочный брат Демьяна Бедного, а вы не знали?
Одна беда – все это попало бы на газетную полосу, а в итоге виноватым все равно оказался бы я.
Один старый писатель рассказывал:
– Свой новый роман я решил продиктовать. Как Хемингуэй! Ну или как Константин Симонов, к примеру, – он диктовал свои последние вещи, даже по телевизору показывали.
Договорился с машинисткой в издательстве. Лет тридцати пяти, некрасивая, маленькая, полненькая, скромненькая. Шерстяная кофточка, синенькая юбочка. Стрижечка, бусики, колечко с аметистом. Печатает быстро. Я ей, конечно, предлагаю чаю выпить. В перерыве, например, – она через час делала перерыв на десять минут. Ну и в конце, конечно: «Надежда Петровна, как насчет чая с пирожками? Или кофе сварить?» А она отказывается.
Отказывается решительно, и даже, показалось мне, обиженно. Или испуганно? Не знаю. Но я все равно предлагал, каждый раз. А она все резче и резче. «Нет! Спасибо! Нет. Не надо, я же сказала!» Как будто она и в самом деле оскорблялась или пугалась. Даже странно.
Ну, нет – так нет. Главное, печатала она отлично.
Потом она позвонила и сказала, что больше не сможет работать. А вместо себя прислала свою подругу – то есть сотрудницу.
Пришла. Ой-ой! Младше той лет на десять, а выглядит – прямо из кино. Красавица. Высокая, ногастая, брюки в обтяжку, волосы распущенные – ах! Ресницы два сантиметра. И вся такая дерзкая и раскованная. Печатает и подхмыкивает. То есть как бы критикует на ходу. Я ей, честно говоря, даже побоялся чаю предложить. «Ну его! – думаю. – А то сначала чай, потом кофе, потом кофе с коньяком… Боязно!»
Вот.
Через полгода я по каким-то делам оказался в издательстве. Заглянул в машбюро: «Здравствуйте, Надежда Петровна! Добрый день, Александра!» – «Здрасьте, здрасьте!» – «Как дела?» – «Спасибо, хорошо! А у вас?» – «И у меня хорошо! Пока, пока!»
Зашел в дирекцию, поговорил с главредом, еще с кем-то…
Возвращаюсь мимо машбюро. Слышу:
– Вообще-то он противный мужик! – говорит Надежда Петровна. – Сальный.
Я, как положено писателю, замедлил шаг. Остановился. Ничего! Лев Толстой тоже под дверью подслушивал.
– Жутко противный! – продолжает она. – Глазки масленые, ручки дрожат, чуть что слюни не капают. Кругами вокруг меня вился. Только что не лапал. «Сюсю-пусю, пойдем в другую комнату, чайку попьем, пирожных покушаем». Фу!
– Точно, противный! – соглашается Александра. – Жлоб стопроцентный. Чашечки кофе ни разу не предложил, это же надо! Но, наверное, голубой. Я уж и так оденусь, и этак сяду… Смотрит на меня, как на этажерку. Точно, голубой.
Третьего марта, оказывается, отмечается Всемирный день писателя. В честь этого события хочу поделиться некоторыми заметками и выписками.
Один писатель сказал:
«Мне бы, например, было обидно, если бы меня читали только девушки».
А мне бы – ни капельки.
Наоборот, я был бы очень рад. Девушек больше. Девушки чувствуют тоньше. И потом, девушки заставят парней прочитать своего любимого автора. Ну или парень сам поинтересуется – в кого это так впилась его девушка?
Писатель – это не старик, который пишет завещание!
Говорят, что Катаев своей короткой повестью «Уже написан Вертер» поставил крест на своей советскости. Ага. То есть небольшой текст о «плохих чекистах», написанный в возрасте восьмидесяти двух лет, как бы денонсирует все советско-коммунистическое, написанное ранее?
Ну уж нет. Литература не завещание, где последний вариант отменяет все предыдущие. Писатель отвечает за все написанное им за всю его жизнь.
Или – ни за что не отвечает! Мне так гораздо больше нравится.
Говорят: «Писатель должен писать, а не делать заявления».
В общем-то, верно. Лудильщик должен лудить, военный должен стрелять, и уж всякому ясно, чем должен заниматься юстировщик гироскопов: юстировать гироскопы.
Писатель – такая же профессия, как и все остальные. Сочинение романов или стихов не требует высказываться по любому поводу, а тем более – играть роль народного трибуна.
Но писательство (как и слесарное дело, как и военная служба) не дает никакого особого оправдания для тех, кто жмурится, затыкает себе уши и прикусывает язык.
Вдруг может наступить момент, когда горделивое «я занимаюсь литературой» будет слишком похоже на простонародное «а мы чё? а мы ничё» и даже на ледяное «я выполнял приказ».
