«Машину придется оставить на обочине, пройти лесом, – Виктор вынашивал план мести. – Я затащу эту дуру куда-нибудь и покажу ей наш порнофильм!» Рита любила свое тело. Она постоянно делала селфи и мучила просьбами: «Щелкни последний раз!» Так как ей казалось, что ее тело неидеально, она требовала фотографировать себя частями. Бесконечно щелкая пышную силиконовую грудь, накачанную попку, мышцы плоского живота и красиво выбритый лобок, Виктор в те моменты ненавидел ее прелести. Рита же, выбирая один-два кадра – удачных, на ее взгляд, безжалостно удаляла все остальные. И снова, принимая причудливые позы в труднодоступных, экстремально опасных местах, пытала его.
Однажды Виктор в тайне от Риты установил камеру и записал их секс. Это было в ее доме. В ту ночь Рита превзошла саму себя: развратная, страстная, она вытворяла такое, чему бы мог позавидовать режиссер крутого порнофильма. Хотя сам Виктор немного оплошал. Он долго не мог расслабиться. Ему все время казалось, что за ними наблюдают. Может, его холодность и завела Риту. Она, как голодная хищница, рычала, выпускала когти и царапала ему спину…
Надо сказать, что Виктор любил подмечать всякие незначительные мелочи. Скорее всего, потому что собирал марки и часами сидел с лупой, но может, все гораздо сложнее и глубже. В детском доме с ним никто не дружил из-за его гордого, замкнутого характера. Все восемь лет Незнамов Витя презирал воспитанников – ребят из неблагополучных семей или отказников в роддоме. Ему казалось, что похожи эти дети на зверюшек, с бегающими глазками и злобными ухмылками. Был у них мальчик по фамилии Пересунько, который козырял тем, что отец использовал его вместо пепельницы – тушил об него сигареты. На его теле, везде, даже на носу, были огромные оспинки – следы от ожогов. Другой ребенок бравировал жуткими шрамами от побоев, был и такой, которого чуть в печке не сожгли. Одних не кормили, вторых топили, третьих не замечали. Остальным детям хвастать было нечем: они не знали своих родителей. Лишь девочка Леночка нравилась Вите. Скорее всего, та была дурочкой, потому что всегда молчала и лишь грустно кивала головой. Когда Леночка чего-то боялась, то глаза ее расширялись и становились зелеными. Витя затаскивал малышку в кладовку и смотрел на изумрудное сияние. Про него же дети рассказывали байки, что, мол, скитался Незнамов по заброшенному туннелю неделю, а то и больше, питался летучими мышами и видел призраков. Витя, делая вид таинственного мученика, гордо молчал, хотя в кабинете у психолога ему приходилось придумывать разные небылицы, потому как он ничего об этом туннеле не помнил. Ему проще было общаться с предметами, что его окружали. В громкой от детских голосов столовой у него не было любимой чашки с голубой каемочкой и ложки, специальной, только для него, поэтому вещам, которые хоть и на короткий срок, но были лично его, он давал прозвища. Например, тумбочку за номером из многих цифр окрестил «пещерой», а кровать «норой». Монтируя камеру на стене в доме Шуваловой, Виктор по привычке посчитал все цветочки на обоях и проследил за линией орнамента. И когда в одиночестве решил насладиться самопальной порнухой, то видел не как Рита в оргазме корчится, а как орнамент в стене разрывается, образуя отверстие.
Оставив у обочины нелюбимую «логаншу», Виктор решительно направился в сторону леса. За его плечами болтался рюкзачок. Он положил в него маленький топорик, зная, что придется пробираться по непроходимому бурелому. Жаркий день сменил прохладное утро. Солнце разошлось не на шутку, да и подлое небо – без единого облачка, а воздух – без мимолетного дуновения спасительного ветерка. Но Виктора бил мелкий озноб. В его воспаленном мозгу вновь поселился страх. Страх, липкий, унизительный, как тогда в детстве: мать безуспешно пытается объяснить смысл арифметической задачки, а он, чмокая губами, бессмысленно смотрит в тетрадь. В отместку за глупость разъяренная родительница хватает его за мягкий из-за тоненьких волос затылок. Надавливая цепкими руками на узкую, словно огурец, голову, она больно и обидно стучит по столу его лбом. Учебники математики вместе с тетрадями, ручками и карандашами, нервно подпрыгивая в такт ударам головы об стол, падают на пол.
– Люда, умоляю, не убивай! – Что значит не убивай? Я не убийца, это сделают врачи.
У них, знаешь, такие длинные щипцы, и они ими детей кромсают, – издевалась она над мужем. – Этот жалкий эмбрион мне не нужен! И не пытайся быть похожим на Стаса!
– Я вполне собой доволен и не хочу быть им, – отвечал Михаил, виновато заглядывая жене в зеленые злые глаза.
– Тогда зачем ты украл его книгу? Разве твой плебейский умишко способен понять строки:
