– Вотъ оно. Я такъ и знала. Потому-то не хотѣлось мнѣ пріѣзжать. Еще въ каретѣ по дорогѣ сюда я говорила себѣ: «Напрасно ты ѣдешь въ Монклоа, матушка. Ты соскучишься. Тебя ждетъ тысячное объясненіе въ любви».
И она сейчасъ же перешла въ тонъ комическаго негодованія.
– Но серьезно, маэстро, неужели нельзя поговорить съ вами о чемъ-нибудь иномъ? Неужели женщины обречены непремѣнно выслушивать объясненія въ любви, какъ только заговорятъ съ мужчиной?
Реновалесъ запротестовалъ. Она могла говорить это кому угодно, только не ему, потому что онъ былъ искренно влюбленъ. Онъ клялся въ этомъ и готовъ былъ пасть на колѣни, чтобы она повѣрила. Онъ былъ безумно влюбленъ въ нее! Но она грубо оборвала его, прижавъ руку къ груди и засмѣявшись жестокимъ смѣхомъ.
– Да, да, я знаю эту пѣсню. Можете не повторять. Я знаю ее наизусть. «Вулканъ въ груди… не могу жить… Если не полюбишь меня, я лишу себя жизни…» Всѣ говорятъ одно и тоже. Никто не пробуетъ оригинальничать. Ради Христа, маэстро, не будьте такимъ пошлымъ. Человѣкъ, какъ вы, и говоритъ такія плоскія вещи.
Реновалесъ былъ ошеломленъ этимъ насмѣшливымъ выговоромъ. Но Конча, повидимому, сжалилась надъ нимъ и добавила ласковымъ тономъ:
– И зачѣмъ вы добиваетесь моей любви? Вы полагаете, что упадете въ моихъ глазахъ, если откажетесь отъ того, что каждый изъ моихъ близкихъ знакомыхъ почитаетъ своею обязанностью? Я очень расположена къ вамъ, маэстро, я люблю ваше общество. Мнѣ было бы очень жаль поссориться съ вами. Я люблю васъ, какъ друга, перваго, лучшаго. Я люблю васъ, потому что вы – добрый, большой ребенокъ, бородатый бебе, который совсѣмъ не знаетъ свѣта, но талантливъ, очень талантливъ. Мнѣ хотѣлось поговорить съ вами наединѣ, чтобы высказать все это на полной свободѣ. Я люблю васъ, какъ никого на свѣтѣ. Вы внушаете мнѣ довѣріе, какъ никто. Мы – друзья, братъ съ сестрой, если хотите… Но не стройте же печальной физіономіи! Развеселитесь немного! Засмѣйтесь тѣмъ веселымъ смѣхомъ, который радуетъ мнѣ всегда душу, знаменитый маэстро!
Но художникъ мрачно уставился въ землю, сердито навивая длинную бороду на пальцы правой руки.
– Все это ложь, Конча, – сказалъ онъ грубо. – Правда только то, что вы влюблены, что вы безъ ума отъ этой куклы Монтеверде.
Графиня улыбнулась, какъ будто слова эти льстили ей.
– Ну, конечно. Вы правы, Маріано. Мы любимъ другъ друга. Я увѣрена, что люблю его, какъ никогда никого не любила на свѣтѣ. Я никому не говорила этого; вы первый, который слышитъ это отъ меня, потому что вы – мой другъ. Я не знаю, что дѣлается со мною въ вашемъ присутствіи, но я должна все говорить вамъ. Мы любимъ другъ друга, или, вѣрнѣе, я люблю его гораздо сильнѣе, чѣмъ онъ меня. Къ моей любви примѣшивается въ значительной степени чувство благодарности. Я не увлекаюсь иллюзіями, Маріано. Мнѣ тридцать шесть лѣтъ! Только вамъ я рѣшаюсь открыть свои года. Я не утратила красоты, я берегу и холю себя, но онъ много моложе меня. Еще нѣсколько лѣтъ разницы, и я могла бы быть ему почти матерью…
Она помолчала немного, словно испугавшись этой разницы въ годахъ между нею и любовникомъ, и добавила вдругъ, снова оживляясь:
– Онъ тоже любитъ меня, это я вижу. Я – его совѣтчица, вдохновительница. Онъ говоритъ, что я даю ему силы для работы, что онъ будетъ, благодаря мнѣ, великимъ человѣкомъ. Но я люблю его больше, гораздо больше. Въ нашихъ чувствахъ другъ къ другу почти такая-же разница, какъ въ нашемъ возрастѣ.
– А почему вы не любите меня? – спросилъ маэстро слезливымъ тономъ. – Я обожаю васъ. Ваша роль перемѣнилась-бы. Я окружилъ бы васъ вѣчнымъ поклоненіемъ, а вы позволяли-бы обожать и ласкать себя, видя меня у своихъ ногъ.
Конча снова засмѣялась, грубо передразнивая сдавленный голосъ, страстные жесты и пылкій взглядъ художника.
– «А почему вы не любите меня?..» Маэстро, не будьте ребенкомъ. Такихъ вещей не спрашиваютъ. Любовь не понимаетъ приказаній. Я не люблю васъ, какъ вы того желаете, потому что это не можетъ-быть. Довольствуйтесь тѣмъ, что вы – первый изъ моихъ друзей. Знайте, что я позволяю себѣ откровенничать съ вами, какъ ни съ кѣмъ – даже съ Монтеверде. Да, да, я говорю вамъ иногда вещи, которыхъ никогда не скажу ему.
– Это все хорошо! – воскликнулъ художникъ въ бѣшенствѣ. – Но мнѣ этого мало. Я хочу обладать вашимъ тѣломъ, вашей красотою. Я изголодался. Истинная любовь…
– Маэстро, возьмите себя въ руки, – сказала она съ напускнымъ цѣломудріемъ. – Я узнаю васъ. Опять вы отпускаете неприличія… какъ всегда, впрочемъ, когда вы раздѣваете мысленно женщину… Я уйду! Я не желаю больше выслушивать васъ.
И она добавила матерински-урезонивающимъ тономъ, точно хотѣла успокоить вспыльчиваго собесѣдника:
