Иной разъ въ немъ пробуждался пылкій, независимый характеръ прежнихъ временъ, и у него являлось желаніе разорвать эти постыдныя цѣпи. Эта женщина точно околдовала его. Она вызывала его къ себѣ изъ-за малѣйшаго пустяка, наслаждаясь, повидимому, его страданіями и играя имъ какъ куклой. Она говорила съ невозмутимымъ цинизмомъ о своей любви къ Монтеверде, какъ будто тотъ былъ ея законнымъ супругомъ. Она испытывала потребность разсказывать кому-нибудь подробности своей интимной жизни, какъ властное чувство откровенности побуждаетъ преступниковъ сознаваться въ преступленіяхъ. Она посвящала маэстро постепенно въ тайны своей любви и разсказывала, не краснѣя, мельчайшія подробности свиданій, которыя происходили часто у нея-же въ домѣ. Она и докторъ пользовались слѣпотою графа, который былъ совсѣмъ подавленъ неудачею съ Золотымъ Руномъ, и испытывали нездоровое наслажденіе отъ страха быть застигнутыми.
– Вамъ я все говорю, Маріано. He понимаю, что это дѣлается со мною въ вашемъ присутствіи. Я люблю васъ, какъ брата. Нѣтъ, не брата… какъ друга, вѣрнаго друга.
Оставаясь одинъ, Реновалесъ приходилъ въ ужасъ отъ откровенности Кончи. Она вполнѣ отвѣчала своей репутаціи – симпатична, красива, но безъ всякихъ нравственныхъ принциповъ. Что касается себя самого, то онъ ругалъ себя на оригинальномъ жаргонѣ изъ періода богемы въ Римѣ, сравнивая себя со всѣми рогатыми животными, какія приходили ему въ голову.
– Я не пойду туда больше. Это позоръ. Хорошую роль я играю тамъ, нечего сказать!
Но стоило ему не ходить къ графинѣ два дня, какъ являлась Мари, горничная француженка Кончи, съ надушеннымъ письмецомъ, или оно приходило по почтѣ, скандально выдѣляясь среди остальной корреспонденціи маэстро.
– Ахъ, какая женщина! – думалъ Реновалесъ, торопливо пряча пригласительную записку. – Какъ она неосторожна! Въ одинъ прекрасный день ея письма попадутся на глаза Хосефинѣ.
Котонеръ, который слѣпо обожалъ своего кумира и считалъ его неотразимымъ, воображалъ, что графиня де-Альберка безъ ума отъ маэстро, и печально покачивалъ головою.
– Это плохо кончится, Маріано. Ты долженъ порвать съ этой женщиной. Ты нарушаешь спокойствіе домашняго очага. Тебя ждетъ много непріятностей.
Письма Кончи быди всегда одинаковы – полны жалобъ на его кратковременное отсутствіе. «Cher maitre, я не могла спать эту ночь, думая о васъ»… Она подписывалась всегда «ваша почитательница и вѣрный другъ Coquillerosse»; это прозвище было принято ею для переписки съ маэстро.
Она писала ему безпорядочно, въ самые разнообразные часы, слѣдуя импульсу фантазіи и вѣчно разстроенныхъ нервовъ. Иной разъ она помѣчала письма тремя часами утра; ей не спалось, она соскакивала съ постели и, чтобы убить время, исписывала четыре страницы своимъ мелкимъ почеркомъ, съ невѣроятною легкостью пера, разсказывая другу про графа, про болтовню знакомыхъ дамъ, сообщая послѣднія сплетни про членовъ «великаго дома», и жалуясь на холодность своего доктора. Иной-же разъ она ограничивалась четырьмя лаконическими строчками, призывая его въ отчаяніи: «Приходите немедленно, Маріано. У меня къ вамъ очень спѣшное и важное дѣло».
Маэстро бросалъ тогда свою работу и бѣжалъ съ ранняго утра къ графинѣ; она принимала его въ постели, въ продушенной спальнѣ, куда не входилъ уже много лѣтъ господинъ съ орденами.
Художникъ прибѣгалъ въ тревогѣ, опасаясь ужасныхъ событій, а Конча встрѣчала его, безпокойно ворочаясь подъ вышитою простынею и поправляя золотыя прядки волосъ, выбивавшіяся изъ подъ ея ночного чепчика съ кружевами. Она говорила безъ умолку, безсвязно, какъ поютъ птицы, какъ будто утренняя тишина вызывала полную путаницу въ ея мысляхъ. Ей пришли въ голову великія идеи; ей приснилась ночью оригинальнѣйшая научная теорія, которая должна была привести Монтеверде въ восторгъ. И графиня серьезнымъ тономъ излагала эту теорію маэстро, а тотъ качалъ головою, не понимая ни слова и искренно сожалѣя, что такія чудныя губы произносятъ такую ерунду.
Иной разъ она разсказывала ему о рѣчи, которую собиралась произнести на благотворительномъ вечерѣ Женскаго Общества въ качествѣ предсѣдательницы. И вытаскивая изъ подъ простыни руки, выточенныя, точно изъ слононовой кости, съ невозмутимымъ спокойствіемъ, которое выводило Реновалеса изъ себя, Конча доставала съ сосѣдняго столика нѣсколько исписанныхъ карандашомъ страницъ, прося добраго друга, чтобы онъ сказалъ, кто – величайшій художникъ въ мірѣ, такъ какъ она не знала этого и оставила пустое мѣсто, чтобы заполнить его со словъ маэстро.
