– Шутъ гороховый! – говорила Конча, радостно улыбаясь. – Вы симпатичны и милы, какъ никто, но всетаки скверный человѣкъ. Подойдите, сюда, гадкій.
И отодвинувъ прядку его волосъ, она поцѣловала художника въ лобъ, смѣясь надъ дѣйствіемъ своего поцѣлуя. Ноги его задрожали, а руки попытались обнять теплое, продушенное тѣло, которое ускользало отъ него подъ тонкую простыню.
– Я васъ только въ лобъ поцѣловала, – кричала Конча протестующимъ тономъ. – Это былъ братскій поцѣлуй, Маріано! Перестаньте же, вы дѣлаете мнѣ больно. Я закричу! Я позову горничную!
И она дѣйствительно закричала, признавая свою слабость и чувствуя, что должна скоро уступить дикому и властному напору. Рѣзкіе звуки электрическаго звонка наполнили извилистые корридоры внутреннихъ покоевъ. Дверь открылась, и вошла Мэри въ бѣломъ передникѣ и чепцѣ, серьезная и сдержанная. Привычка видѣть и понимать все дѣлала ея блѣдное, слегка улыбающееся лицо безстрастнымъ и совершенно равнодушнымъ.
Графиня протянула Реновалесу руку съ ласковымъ спокойствіемъ, какъ-будто приходъ горничной помѣшалъ ихъ прощанью, и высказала сожалѣніе, что онъ такъ скоро уходитъ. Вечеромъ они увидятся въ Королевскомъ театрѣ.
Когда художникъ вдохнулъ на улицѣ свѣжій воздухъ и очутился среди людей, ему показалось, что онъ очнулся отъ кошмара. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ самому себѣ. «Ты – форменный дуракъ, маэстро». Онъ не могъ спокойно думать о своей слабости, побуждавшей его исполнять всѣ прихоти графини, и о глупомъ согласіи на посредничество между нею и любовникомъ. На лбу его горѣлъ еще поцѣлуй графини; онъ сохранялъ еще ясное ощущеніе атмосферы спальни, пропитанной ночнымъ дыханіемъ продушеннаго тѣла, Мысли его приняли оптимистическое направленіе. Шансы его стояли недурно. Предстоящій путь былъ непріятенъ, но велъ къ осуществлеиію его желаній.
Реновалесъ сталъ часто ходить въ театръ, потому что Конча требовапа этого, и проводилъ цѣлые вечера въ глубинѣ ея ложи, весело болтая съ нею. Милита смѣялась надъ перемѣною въ образѣ жизни отца, который имѣлъ обыкновеніе ложиться рано и приниматься за работу чуть не на разсвѣтѣ.
По болѣзни матери, молодая дѣвушка завѣдывала всѣмъ домомъ и помогала отцу надѣвать фракъ по вечерамъ, причесывая его и завязывая галстукъ среди веселаго смѣха и поцѣлуевъ.
– Папочка, да я не узнаю тебя! Ты совсѣмъ отбился отъ рукъ. Когда же ты возьмешь меня съ собою?
Но онъ всегда отговаривался подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Профессія его требовала, чтобы онъ показывался въ свѣтѣ; художники должны бывать въ обществѣ. А дочку онъ возьметъ съ собою… какъ-нибудь въ другой день. Сегодня же ему необходимо пойти одному, чтобы поговорить съ цѣлой массой народа въ театрѣ.
Въ немъ произошла еще одна перемѣна, вьізвавшая со стороны Милиты веселые толки: папа сталъ молодиться.
Волосы его каждую недѣлю теряли въ длинѣ подъ непочтительными ножницами, и борода укорачивалась такъ сильно, что вскорѣ отъ густого лѣса, придававшаго маэстро страшный видъ, осталась только легкая растительность. Ему не хотѣлось сравняться по внѣшности съ остальными людьми; онъ желалъ сохранить въ нѣкоторой степени наружность артиста, чтобы публика узнавала въ немъ великаго Реновалеса. Но несмотря на это, онъ старался быть, по возможности, похожимъ на изящную и хорошо одѣтую молодежь, окружавшую графиню.
Этотъ переворотъ не прошелъ незамѣченнымъ и для другихъ людей. Ученики академіи художествъ указывали на него пальцемъ изъ райка въ оперѣ или останавливались ночью на тротуарѣ, когда онъ проходилъ въ блестящемъ цилиндрѣ на коротко остриженной головѣ и въ разстегнутомъ пальто, изъ подъ котораго виднѣлась накрахмаленная грудь фрачной рубашки. Наивные и восторженные молодые люди представляли себѣ великаго маэстро передъ мольбертомъ, дикимъ, суровымъ и неприступнымъ, какъ Микель-Анджело въ своей мастерской. Встрѣчая же его въ совсѣмъ иномъ видѣ, они съ завкстью слѣдили за нимъ глазами. «Какъ развлекается маэстро!» И они представляли себѣ, какъ важныя дамы ссорятся изъ-за него, и вѣрили чистосердечно, что ни одна женщина не можетъ противостоять чарамъ такого великаго художника.
Враги его – художники, шедшіе по его пятамъ – ругали Ренооанеса на чемгъ свѣтъ стоитъ. «Фигляръ, эгоистъ! Ему мало денегъ, теперь онъ втирается еще въ высшій свѣтъ, чтобы набрать побольше заказовъ на портреты и ставить свою подпись всюду, гдѣ только можетъ».
