Уже через пятнадцать минут он, а за ним и Венсан были на мосту. Бегом они преодолели расстояние над рекой и принялись спускаться. На спуск ушло меньше времени, и в 22:00 они уже приступили к установке бомбы.
На этой стороне Ева и Соланж наблюдали за методичными действиями Сесара. Наконец он вытянул шнур запала и обернулся.
– Здесь должен остаться только один человек, чтобы запалить шнур.
Он смотрел прямо на них. И Ева даже переглянулась с Соланж, ибо он совершенно очевидно ожидал, что они спустятся. Но они не сдвинулись с места.
– Нет, этим человеком будешь не ты, – твердо сказала Соланж.
Он слегка улыбнулся.
– Почему же не я? Я лучше знаю, как обращаться с этим устройством.
– Я тоже знаю. Ты научил нас.
– Но я мужчина. И первым я должен рисковать.
– Но ты хромой!… Прости, – она даже побледнела, испугавшись, что обидела его. – Я хочу сказать, что твоя нога не позволит тебе быстро убежать. Или тебя могут заметить из поезда.
– Я прекрасно рассчитываю свои силы.
– Извини, Сесар, – вмешалась доселе молчавшая Ева, – но Соланж права. Тебе тяжело будет спуститься с холма и добежать до леса. Это должен быть кто-то из нас. И Венсан бы сказал то же самое.
– Мне плевать, что сказал бы Венсан.
Он почти в отчаянии взглянул на бледное лицо Соланж, почему-то предчувствуя, что рисковать будет именно она.
– Пожалуйста, подумай, Сесар, – мягко произнесла Соланж.
И он был вынужден сдаться. Они спустились с холма и спрятались на пригорке в тени кустов и возвышающихся ввысь крон деревьев. Соланж осталась на этой стороне моста. А с другой стороны остались Венсан и Ксавье.
Ждать пришлось ужасно долго, так что некоторых уже начало клонить в сон. На этом холодном клочке земли не спалось только Еве, которую и сейчас мучила бессонница, и Сесару, который, не отрываясь, смотрел на опоры моста, стремясь различить светлую женскую фигуру.
В 01:30 полудрему согнал далекий звук постукивающих о рельсы колес. Венсан резко поднял голову, затем переглянулся с Ксавье. Тот кивнул, и его старший товарищ, чиркнув спичкой, поднес ее к запалу.
Соланж встрепенулась. Она почувствовала, что дыхание ее стало прерывистым, а руки задрожали, когда она поджигала свой запал. Как только устрашающий огонек шустро побежал вверх по шнурку навстречу шумящим от приближения поезда рельсам, она вскочила и бросилась вниз по склону.
Сесар наблюдал за ней, судорожно сжимая в кулаках землю. Даже Еве передалось его волнение. Наконец Соланж достигла их пригорка. Поезд в этот миг уже мчался по мосту. В следующую пару секунд два мощных взрыва сотрясли землю, разрывая вагон и рельсы на части.
Сесар ухватил Соланж за руку, и она упала рядом с ним, зажимая ладонями уши.
Ночь была беспокойная. Только часам к трем им удалось добраться до дома. Уснуть смогли далеко не все. Сесар начал засыпать, когда на востоке уже забрезжил рассвет.
Он не поднялся ни в шесть утра, как обычно, ни даже в восемь. Уже ближе к девяти Ксавье, который обычно не вмешивался в его дела, робко постучал в дверь, а затем просунул свою голову в щелку.
– Разве ты не идешь сегодня на работу?
– Нет, не иду.
– Почему? – удивился Ксавье.
Сесар приподнялся и сел на постели.
– Хорхе предупредил, что, если сегодня никого не будет, то завод встанет ровно на один день и немецкое оружие в этот день не сойдет с конвейера.
– А если другие придут?
Сесар пожал плечами.
– Будем надеяться, что никто не придет.
Но страх оказался сильнее. Чтобы прокормить семьи, и из опаски навлечь на себя проблемы с гестапо, многие отказались от своих идей.
Работу саботировали всего пятнадцать человек. Следующим утром рабочих выстроили в одну линию, а саботажников, называя поименно, заставили сделать шаг вперед.
– Сесар Моралес.
Он также вышел из колонны, исподлобья глядя на управляющего, который, хоть на нем и не было немецкой формы, слишком уж напоминал всем своим видом и поведением какого-нибудь офицера СС.
– Вы все уволены. Убирайтесь отсюда к чертовой матери и радуйтесь тому, что так легко отделались.
О саботаже на заводе Соланж узнала вскоре после увольнений. Она даже чувствовала свою вину, словно в чем-то была ответственна за поступки отца. Ей было мучительно стыдно. В очередное воскресенье она обратилась к Сесару, улучив короткое мгновение, когда их больше никто не мог слышать.
– Я знаю, что случилось на заводе…
Она толком не знала, как к нему обращаться, ведь он был значительно старше нее.
– И я, и Хорхе, – мы оба уволены.
– О… мне очень жаль. Мой отец не должен был так поступать, – в растерянной беспомощности сказала она.
– Он слеп, – коротко произнес Сесар.
Соланж отвела взгляд, и невольная улыбка тронула ее черты. Ей было странно и вместе с тем приятно, что этот человек не винил Варенкура, который оставил его на улице, что прощал, списывая все грехи на слепоту. Казалось, он никого ни в чем не винил.
