Говорили, что придворные не могли уговорить его снять стальные доспехи, даже, когда отходил он ко сну. Садясь на престол, Мотасим надевал на голову не меховую шапку покойного брата Мамуна, усыпанную драгоценными камнями, а свой стальной шлем, испещренный отметинами, полученными в сражениях. У него были тонкие губы, жидкая борода едва прикрывала холодное лицо. В гневе оно принимало цвет старой меди. Нос был точь-в-точь как у покойного отца, халифа Гаруна, — похожий на клюв коршуна. В голубых глазах, казалось, таилась вся злость, вся ненависть мира. При смехе редкие, желтые усы и жидкие, сросшиеся на переносице брови горбились, становясь еще уродливее. В боевых доспехах Мотасим временами напоминал замшелый надгробный камень. Тонкий стан он опоясывал широким ремнем. В худощавом теле таилась дикая, львиная сила. Мотасим и повадками не был похож на брата. Халиф Мамун хоть внешне старался показать себя великодушным, простым, ласковым. Этого притворства у Мотасима не было. С первого же взгляда было ясно, что он кровожаден, груб и жесток. Но в хитрости и изворотливости ему далеко было до Мамуна. Мамун был таким государем, который хлопковой нитью мог снять голову. Каждый свой ход, каждый поступок он по ночам во дворце при свете свеч рассчитывал наперед, подобно искусному шахматисту. Мотасим же, наоборот, был горяч, норовист, мог с маху поразить цель мечом. Его дворцом было просторное поле, а свечами — звезды. Он рос на коне, в жестоких сражениях. Одеялом ему служила шкура леопарда. Хоть он и был сыном халифа, однако при необходимости бегал не хуже бухтинского скакового верблюда[140]. Мог по нескольку дней без еды и воды пешком идти по пустыне. Он с детских лет был определен отцом, халифом Гаруном, к военной службе: "Для того, чтоб сражаться с хуррамитами, нашему роду необходимы храбрые, воинственные сыны. Пусть Мотасим станет полководцем".
Когда брат Амин развлекался с танцовщицами на прогулочных кораблях, бороздящих воды Тигра, он сражался на византийских рубежах. Когда брат Мамун обучался наукам у аль-Кинди, он в Египте испытывал в деле свой меч. Одним словом, с отрочества халиф Мотасим не знал покоя. Звон окровавленных мечей он предпочитал колдовскому пению Гаранфиль, запах крови — пьянящему аромату муганского вина. Так рос Мотасим.
"Я выколю глаза этому гяуру Бабеку Хуррамиту. Голову отрублю, а туловище за ноги вздерну на виселицу. Голову прикажу забальзамировать и провезти по всему халифату. Для врагов халифа и этого мало. А на голову брата Бабека Абдуллы прикажу наложить месопотамских жуков. А потом повесить на мосту Рас аль-Чиср. Пусть приезжающие в Багдад любуются его поганой тушей".
Еще при жизни халиф Мамун велел брату Мотасиму после покорения Византии все свои силы направить против Бабека, разгромить войска хуррамитов и разрушить до основания крепость Базз.
Халиф Мотасим исполнял волю брата. Занимался только военными делами, а все прочее во дворце поручил своим визирям и советникам.
Мотасим был далек от религии, потому он, как и брат Мамун, склонялся к мотазилитам и зындыгам. Но не водился с ними, подобно брату. Мотасим владел мечом, а овладеть науками он не очень старался. Мотасим понимал и то, как трудно без религии управлять государством. В халифате господствовало религиозное мышление. И меч должен был служить корану.
Основные военные силы Мотасима были размещены в Багдаде, Басре, Куфе и Мараге. Халиф направил в эти города военачальников, чтобы основательно перетряхнуть старые войска. Он распустил даже Хорасанские отряды, на которые опирался Мамун. Рядовые и начальники этих отрядов за последние годы разжирели пуще барсуков. Во время войны только и высматривали, чем бы поживиться. Халиф Мотасим распустил и войска, находящиеся в Египте. "Пусть пойдут займутся делом: пашут, сеют, жнут. Их верблюды и овцы соскучились по ним. У меня нет хлеба для лишних ртов. Мне нужны истинные воины — тюрки и негры, только они могут сразиться с таким дикарем, как Бабек".
Новшества халифа Мотасима не нравились старым полководцам. Но они вели себя так, будто военные нововведения халифа им по душе. Воины, долгие годы проведшие в походах и сражениях и потому оставшиеся холостяками, радовались освобождению от воинской повинности и до намаза и после намаза молились за упокой души отца халифа Мотасима — Гаруна.
Багдадские купцы были рады новой постановке военного дела. Хотя состояние Фенхаса было несметно, он, подобно голосному псу, готов был дневать и ночевать у ворот Золотого дворца. Никто не крадет чарыков больше, чем собака, и все же она ходит босиком! Фенхас прослышал, что халиф Мотасим намеревается купить семьдесят тысяч рабов-тюрков и создать большое наемное войско. Фенхас все взвесил-подсчитал: "Значит, я могу продать халифу двадцать тысяч рабов-тюрков и негров. А каждого раба продам самое малое за шестьсот дирхемов. Халифская казна опустеет. Во всем халифате богаче меня человека не будет. Завтра же отворю ворота невольничьего рынка Сугульабд".
