Богато убранная опочивальня халифа Гаруна напоминала больницу Чунди-Шапур[105]. Аромат ширазских благовоний здесь в последнее время сменился тошнотворным запахом лекарств. Халиф недвижно лежал в своей постели. Седые волосы на его груди, огрубев, топорщились подобно шипам пустынного кустарника. Будто ветер вдохнул весь зной аравийских степей в ложе халифа. Заострившийся нос Гаруна походил на большую иглу. Лицо его с выступившими скулами казалось вымытым шафрановым настоем. Если бы время от времени не шевелилась его красная борода, никто не поверил бы, что он еще жив. К тому же он не стонал и не охал. На это у него не хватало сил. Гаранфиль, увидев больного немым и неподвижным, растерялась. Первым ее порывом было повернуться и бежать. Но глава врачей уже исчез, успев крепко-накрепко запереть двери. Гаранфиль, краешком глаза взглянув на халифа, прошептала: "Вай, почему же Джебраил оставил меня одну и ушел? Это же труп. Да ему со времен Ноя заложило уши, как же он услышит музыку? Дух погубленной сестры Аббасы не дает ему встать с постели"…
Глава врачей небеспричинно ушел, оставив Гаранфиль. Этого требовал "способ лечения".
Некогда мощные, владевшие мечом руки халифа Гаруна ныне валялись подобно двум бесполезным поленам. Ноги, от внушительной поступи которых содрогалась земля, не двигались. Пятки опирались на голову льва, вытканного на ширванском ковре. Все в этой комнате производило тяжелое впечатление. Перстень, знак монаршей власти, на руке халифа утратил свой блеск, подобно зеленым глазам черного кота. Разнообразные фрукты в золотых, вазах тоже словно бы лишились аромата. Одна из чаш была наполнена зеленой землей, которая без ведома врача была доставлена к столу халифа. Графины, наполненные муганским, кутраббульским и альгурбанийским винами, ждали, кто бы отведал их. Хрустальные кубки, на стенках которых были выгравированы любовные стихи, пустовали. Гаранфиль взяла один из кубков, поставила перед собой и, играя на уде, негромко запела:
Прервав пение, Гаранфиль краешком глаза взглянула на халифа. Гарун подавал признаки жизни. Стонал, бредил: "Главного визиря Джафара ко мне". Иногда, всхлипывая, произносил имя сестры — Аббасы.
— О вероломный, ненадежный мир! — вздохнула Гаранфиль.
Халиф сквозь дрему прислушался, не произнеся больше имен ни Аббасы, ни Гаджи Джафара.
"Неужто он выздоровеет?" — думала Гаранфиль. По мере того, как музыка проникала в плоть и душу халифа, он оживал. Чем дольше играла и пела девушка, тем ощутимей в душе у нее прорастали семена ненависти. Гневно оглядывала она бледное лицо халифа и мысленно осыпала его проклятиями: "Ишь, старый кобель? Ты достоин собачьей смерти. Подохнуть подобно псу! В своей уютной, "золотой" спальне ты лишал чести самых красивых девушек. Это их слезы отливаются. Поделом тебе!" Гаранфиль распалялась все пуще. Ей хотелось вынуть из-за пазухи припрятанный толченый алмаз и отправить на тот свет этого палача палачей, но она сдержалась, подумав: "Мне надо использовать этого дохляка до тех пор, пока не добьюсь своего. Да и Джебраила жалко, он-то в чем провинился? Если я не вылечу халифа, его приказ, касающийся главы врачей, будет приведен в исполнение. Я должна отвратить гибель от него".
Гаранфиль, обмотав руку шелковой простыней, убрала ноги халифа с головы льва на ширванском ковре. Проклятый старик, даже умирая, не убирает ног с моей родины! Нет, мой народ не будет попран тираном! Мой народ не терпел рабства и не потерпит! Покойный Гаджи Джафар говорил, что каждый азербайджанец рождается с мечом в руке! Рубить им головы бессмысленно. Поднимется еще более стойкая поросль.
Гаранфиль подложила под локоть красную подушечку. Жар больного обдал ее. Гаранфиль, коснувшись нежными, окрашенными хной пальцами красной бороды "возлюбленного", язвительно улыбнулась: "О всесильный повелитель, я пришла к вам на свидание!" Торчащие уши халифа Гаруна зашевелились, ноздри раздулись, сухие губы заалели. Он что-то хотел сказать Гаранфиль. Но сил не хватило. Халиф почувствовал ароматное дыхание своей возлюбленной.
Чарующий голос Гаранфиль, подобно радуге, обладал множеством оттенков. Он, касаясь слуха больного, постепенно возрождал его увядший дух. И верный черный кот халифа был очарован пением. Сидя возле большого золотого подсвечника, он удивленно глядел на Гаранфиль. Задушевный, нежный, голос Гаранфиль звучал живительным родником. Халиф словно с того света внимал своей возлюбленной. При слабом и бледном свете свечи на лице больного изредка появлялись признаки жизни. Гаранфиль, глядя в окно на багдадское небо, негромко напевала:
