Ни Гаранфиль, ни Ругия за всю свою жизнь ни разу так не радовались. Обе разрыдались от счастья. Какой же бесценный дар свобода! Гаранфиль, настроив уд, залилась, словно состязаясь с соловьями в халифском саду:
Человек, который может смело глядеть в будущее, — сильнее всех.
Много слышал Джавидан от Шибла и покойного Салмана о необыкновенной храбрости Бабека. Да и сам видел его в деле не-сколько лет назад, возле Баба чинара… Тогда-то восхищенный храбростью Бабека и задумал полководец приблизить юного храбреца к себе. Как-то Джавидан посылал своих людей в Билалабад к Баруменд. Она поклялась пророком Ширвином и великим Ормуздом, что более не позволит Бабеку ходить с караванами. Сказала, что она и сама желает, чтобы Бабек постоянно находился при Джавидане в Баззе. И брата Абдуллу пусть возьмет с собой.
Прошло время, срок настал. Однажды зимней ночью Баруменд услышала конское ржанье у ворот своего дома. Баруменд узнала в позднем госте Джавидана, поспешно спустилась во двор и пригласила его в дом.
Издалека возвращался Джавидан — из города Зенджан. Он ездил туда для покупки оружия. На обратном пути завернул в Билалабад. Разместил своих людей в Доме милости, а сам направился к Баруменд. Не впервые переступал он этот порог. Сколько муганского вина было выпито вместе с дорогим другом Абдуллой под этим тутовым деревом посреди двора!.. И рога тура, прибитые к воротам, подарил Абдулле Джавидан.
— Абдулла, сынок, глянь — кто пожаловал к нам! — воскликнула Баруменд. Это — друг твоего отца, Джавидан. Накорми и напои коня дорогого гостя…
В доме стояла ледяная стынь. Мать и сын берегли дрова. Баруменд, растапливая очаг, думала: "Вода возвращается в арык, по которому текла когда-то: ради Абдуллы стучались в наши ворота, а теперь наш порог переступают благодаря Бабеку. Великий Ормузд, да буду я жертвой твоего имени!"
Абдулла накормил и напоил Джавиданова коня. Баруменд развела огонь. В доме потеплело. Дым через отверстие в потолке потянулся высоко в небо. Джавидан, Баруменд и Абдулла уселись возле огня на шерстяном паласе. Баруменд подала гостю скромную пищу. Абдулла молча разглядывал Джавидана. Льдинки в белой бороде Джавидана постепенно таяли.
Седые брови, ястребиный нос, острые глаза запечатлевались в сознании Абдуллы. Гость то приближал к огню свои могучие руки, то наливал из кувшина в глиняную чашку муганского вина и не спеша потягивал его. Абдулла перевел взгляд на лук и стрелы, меч я щит Джавидана. Тавризские искусники изукрасили оружие затейливыми узорами. На круглом щите был изображен лев, а на шлеме дракон с разинутой пастью. Джавидан представлялся Абдулле то легендарным героем, то сказочным дивом.
Никто не нарушал молчания. Баруменд, глядя на Джавидана, вспоминала своего мужа: "Жаль Абдуллу, жаль его! Он был таким же отважным".
Джавидан оглядел дом своего покойного друга. В мешочке, стоящем в углу, оставалось немного чогана — мыльного растения. Поверх сложенной в нише постели лежали пустые шерстяные мешки. При свете очага блестела серебряная лука седла, висящего на опорном столбе. Почти все кувшины, обычно полные муганским вином, пустовали. К стене прислонена связка гранатовых прутьев. Эти священные прутья Баруменд хранила для Бабека. Продолговатый, похожий на дыню камень для шелушения риса и ручная мельница из двух плоских круглых камней размером с небольшое решето не первый год бездействовали. Молотильным камнем, тоже видно, так и не пользовались со дня покупки. Да будет проклята бедность! Бабека в Тавриз погнала нужда. Иначе, кто же покинет родной кров! Уйдя из вожатых караванов, Бабек в поисках заработка отправился в Тавриз: "Мать, подамся в Тавриз, заработаю денег, заново построю наш дом. Потом уйду в Базз".
Джавидан не любил пустых разговоров. Поев-попив, он прямиком перешел к делу:
— Сестра моя, Баруменд, я давно приглядываюсь к Бабеку. Он — настоящий игид, не однажды спасал моих людей от смерти. Он мне нужен в Баззе. Да и дочь моя Кялдания подросла. Говорит, дескать, жаль — такой игид не в Баззе.
— Да сохранит Кялданию сам великий Ормузд! Говорят, во всем нашем крае нет такой красавицы.
Джавидан тронул пышную бороду с густой проседью.
— Сестра мой, Баруменд, для девушки важнее счастье, красота - не главное.
Помолчав, он вновь повернул разговор в прежнее русло:
