— Ара, Бабек, клянусь верой, ты постарел. Ара, ты не узнал: меня? Я же Сахль. Помнишь, с купецким головой Шиблом приезжал в Шеки? Ара, Бабек, не горюй, у меня есть такие тяжелые сиовердские булавы[120], стоит ими только прикоснуться к вражеской башке, и все. Враг сам валится. Ара, ты забыл год, в который Мамун велел отрубить голову своему брату-халифу Амину? Тогда мы встретились возле Багдада.
Бабек из вежливости спросил его о самочувствии.
— Как ты, здоров ли? Тьфу-тьфу, не сглазить, ты хорошо сохранился.
Остальным послам не понравилось то, что Сахль лез на глаза."Ишь, как выставляется, хитрец, пролезает вперед. Еще неизвестно, кто друг истинный, а кто…"
Бабек расспросил о житье-бытье и тавризца Мухаммеда ибн Раввазда Азди. Мухаммед хотел было сказать: "Бабек, не доверяйся ему. Я узнаю шкуру этого старого лиса и у скорняка. Его сладкоречье и змею из норы выманит. Он уговорил меня и почти задарма взял уйму оружия. А вдобавок и долг не платит. Армяне, дескать, бедны, подожди, когда разбогатеем. И держится так, будто я ему должен". Но тавризец промолчал.
Бабек пригласил послов и гостей в зал и началось пиршество.
Старый жрец расхаживал по бычьей шкуре и возносил молитвы в честь великого Ормузда, пророка Ширвина, Джаваншира и Джавидана, проклинал Ахримана, Лупоглазого Абу Имрана и аббасидских халифов, казнивших Абу Муслима и главного визиря Джафара ибн Яхью.
Бабек же, отведав с гостями и послами вкусной пищи и доброго вина, вел деловую беседу. Начальники крепостей были довольны этой встречей. Все обещали Бабеку выставить войска сколько потребуется, только бы он не позволил чиновникам халифа Мамуна и Зубейды хатун ступить на землю Азербайджана.
Затем посланцы и гости встали — в зал вошел главный жрец. Он по обычаю благословил всех и у них на глазах окунул ломтики хлеба в кувшин с вином. Съев этот хлеб, он трижды притопнул по бычьей шкуре, лежащей на полу.
— Услышь, великий Ормузд! — воскликнул старец. — Как прежде верили в Джавидана, так теперь будем верить в Бабека. Затем он обратился к посланцам и гостям:
— О, обладатели власти и могущества, я говорил с богами. Боги мне сказали, что избавление от горестей хуррамитам принесет меч Бабека. Бабек возвратит хуррамитам исконную веру Маздака. Во имя великого Ормузда, вы должны возрадоваться этому и принести щедрые пожертвования в атешгяхи.
Все в один голос воскликнули: "Ради атешгяха мы готовы пожертвовать и жизнью!"
Пошли в пляс миловидные девушки Базза, пели певцы. С удовольствием ели-пили посланцы и гости.
Наконец по знаку Бабека ему подали тамбур. Полководец заиграл и запел приятным голосом:
Печальная песня Бабека растрогала посланцев и гостей. Многие из них не знали, что Бабек так искусно играет на тамбуре и так задушевно поет. Не знали, что петь и играть его когда-то научили: табунщики покойного Салмана.
У Кялдании тоже был хороший голос. Девушки и женщины попросили, чтобы теперь сыграла и спела она. Кялдания взяла тамбур у Бабека.
В Баззе голосили петухи. Вершины окрестных гор светлели. Посланцы и гости не заметили, как ночь прошла.
Начальник крепости Мухаммед ибн Баис от зависти и злобы не мог уснуть и ворочался у подножья здания, в котором задавали пир. Он грыз цепь, как раненый лев. "Посмотрим, Бабек, чем ты кончишь! Пой, Кялдания, пой теперь — потом тебе плакать придется".
А между тем в зале баззские красавицы наполняли муганским вином кубки посланцев и гостей, а Кялдания пела:
Надменные деспоты, что от высокомерия не чувствовали земли под ногами, давно превратились в прах, и народ ходят, попирая его.
