Давид подождал, пока остальные пройдут через дверь, и кивнул девушке, приглашая следовать за собой. На ней было лиловое платье чарльстон из потрепанного полиэстера и танцевальные туфельки. Она перебросила через руку курточку из искусственного меха, а на плече болталась набитая сумочка. На миг он задумался над тем, может ли в ней быть что-то, что защитит женщину от холодной ночи.
Наверху их ждал Бремен, чтобы закрыть склад. Автомобиль как раз разворачивался, и Давид мельком увидел бледное от напряжения лицо Янника. Потом машина исчезла за углом. Матоля и его группы давно и след простыл — вероятно, он действительно попытается перехватить Янника перед домом Рут. Похоже, молодому человеку предстоит пережить не только испуг, но и причитающуюся взбучку. Тем более стоит поторопиться, подумал Давид, снова бросив взгляд на танцевальные туфельки своей презрительно смотревшей в сторону спутницы.
Бремен откашлялся, напоминая о своем присутствии.
— Я мог бы отвезти вас в город, — предложил он. Давид выжидающе посмотрел на него, и тот поднял вверх руки. — Она могла бы быстренько отработать поездку.
Брови Давида сошлись на переносице, но он остался стоять в той же позе, держа руки в карманах. Молодая женщина плюнула на пол. Бремен махнул рукой, на лице его было написано разочарование. Идя к своей машине, он крикнул через плечо:
— Тогда пробегитесь как следует, красавчики! Сначала вдоль набережной, потом все время прямо. Через час пешим ходом доберетесь до метро, но я понятия не имею, открыто ли оно в это время.
Давид воздержался от комментариев. Было холодно и туманно, но он ничего не имел против прогулки по ночному городу. Хотя им придется пройти приграничную территорию, об этом он не думал. Если танцевальные туфельки прикажут долго жить, он остановит такси — правда, эта идея ему не особенно нравилась. Он терпеть не мог водить машину сам, а если сидел рядом с водителем, то покрывался потом от страха.
Молодая женщина натянула курточку и достала из сумочки сигареты. При этом оттуда выпали набор для макияжа и небольшая записная книжка, которую она поспешно затолкала обратно, словно не хотела привлекать лишнего внимания.
Решив наконец тронуться в путь, Давид легонько подтолкнул ее, но она неожиданно схватила его за руку. Он удивленно наблюдал за тем, как она сделала несколько затяжек, негромко разговаривая сама с собой. Ее страх удивительным образом сочетался с упрямством. Давид чувствовал едва сдерживаемую ярость, похожую на тлеющий уголек. Прежде чем она успела что-нибудь учудить, он схватил ее за руку и потащил вперед.
Но было уже поздно: женщина принялась ругаться на каком-то незнакомом языке и вырываться. При этом она держала в руке горящую сигарету, и ее огонек коснулся лица Давида. Хотя в следующий миг он уже контролировал обе руки, но жжение на лице и ее попытки вырваться заставили его быть грубым.
Ее ругань вдруг перешла в визгливую мольбу, и Давид с трудом совладал с желанием швырнуть ее на землю и придавить своим телом. Он отчетливо представил себе образ подчинения — извивающееся женское тело, внезапно дернувшееся и замершее. Давид вдруг понял, чье видение собирался воплотить в жизнь, и отпустил запястья женщины. Проклятый волк!
Он хватал ртом воздух, подольше задерживая его в легких, а девушка, всхлипывая, потирала запястья. Не оставалось сомнений, что назавтра там будет полно кровоподтеков. Когда она наконец взглянула на Давида, в ее взгляде уже не было упрямства, но и такого страха уже тоже не было. Молодая женщина определила границы. Давиду потребовался всего лишь миг, чтобы снова овладеть собой, а потом он пошел вперед, уверенный в том, что она следует за ним. При этом он радовался каждому шагу, который приходилось делать, и был благодарен прохладному ветру, овевавшему лицо.
Мета беспокойно бродила по своей квартире. Картина, которую подарил ей Давид, стояла у стены в спальне — так, как было у него. Она твердо решила не заходить в эту комнату на протяжении дня. Многочасовое изучение картины с кровати не приводило ни к чему, кроме размышлений о том, что она может сказать о создавшем ее человеке. Скромные краски, заброшенные здания… В конце концов, Мета не была до конца уверена в том, что ее вообще нарисовал именно Давид.
Этот странный подарок все больше и больше кружил ей голову. Одна ночь с неприятным исходом со временем превратилась во встречу с таинственным человеком, по которому она тосковала с совершенно смешной силой. То, что она знала о Давиде — что он был молодым, слегка запущенным молодым человеком, на теле которого были как старые, так и новые раны, которому необъяснимым образом удалось найти ее в этом огромном городе, — было ничто по сравнению с тем, что она испытывала к нему.
