Андрей слушал с интересом, даже стал медленнее жевать. Дед Семён краем глаза заметил это и, чуя, что этот разговор непременно будет у людей в лесу, стал бойчее рассказывать о нахождении захватчиков на селе.
— Урожай в этом году у нас в Озёрном выдался знатный, поэтому германцы с полицаями часто грабят крестьян: отбирают зерно, угоняют скот, — старик глянул в лицо гостя. Тот, отодвинув пустую миску, не мигая смотрел на него, внимательно слушал и ждал продолжения. Его острый ум быстро оценивал обстановку. Семён продолжал рассказывать. — В школе, на том конце села, разместился немецко-полицейский гарнизон. Я сам видел, подходил со стороны речки — у них там охраны нет. В правлении, в центре села — немецкий штаб. А за ним в амбаре склад с боеприпасами и медициной. Вооружены они до зубов. Из нашей деревни германцы большими группами делают набеги по всему району. На двух концах деревни, за околицей, организовали посты с пулемётами…
Андрею показалось, что в избе после рассказа старика вкусный запах борща куда-то растворился, и стало пахнуть страхом.
— Так что уходить тебе надо, милок, по той дорожке, по которой пришел, — дед опять погладил свою белую щетину.
— Да, сынок, рисковать не надо, — вступила в разговор молчавшая до сих пор, Евдокия. — У нас намедни такой переполох на селе был. Немцы и полицейские так лютовали. А всё из-за того, что на правлении, где ихний штаб теперь, к седьмому ноября ночью кто-то повесил красный флаг. Они по подозрению схватили Полинку Гонтарь, думали, наверное, что девчонка — партизанка. Боятся они и ненавидят партизан — страсть как… Ну били они её, конечно, сильно пытали…
— Три дня висел наш флаг! — с жаром добавил старик. — А снять его не могли — боялись.
— А чего боялись-то? — У Андрея нарастала какая-то непонятная нервная дрожь.
— Потому что они к флагу прикрепили табличку с надписью, «Не трогать — мины!» И ещё, хитрюги, нарисовали черепушку с костями! — одобряющим тоном проговорил старик.
— Потом девчонку раздели и вывели на площадь. В такой-то холод! — губы у Евдокии задрожали, глотая слёзы, она вполголоса продолжила: — А там собрали полсела, и молодых тоже, а комендант, злой как чёрт, указывая на них кричал: «Кто из них партизан?» А Полинка, красавица была на селе, бедовая… — глаза у старухи набухли от слёз, а в горле ком не давал говорить.
Дед, слушая старуху, страдальчески скривив губы, не выдержал.
— Я ведь Полинку эту с детских пелён знавал!..
— А она смотрела в глаза ребятам и чуть заметно улыбалась. Смелая девочка… была. Комендант этот взбесился, стал бить её при всех, — старуха в сильном волнении сделала усилие над собой, — потом приказал бросить в реку по лёд, — голос у неё перехватило, она замолчала, слёзы потекли по морщинистым щекам.
Дед Семён согласно покашливал.
— Она, жалеючи, все глаза выплакала, — пожаловался негромко старик. — Вернутся наши бойцы аль нет, мы с тобой, соколик, не знаем, — ещё тише сказал он, вроде как приглашая пооткровенничать.
Мальчишку охватила мелкая напряженная дрожь. Ему казалось, что она всем видна. Он выслушал хозяев, поблагодарил за борщ, пошел на ватных ногах к двери, чтобы надеть, оставленные у порога растоптанные сапоги. Тревога пробила его холодным потом.
Хозяйка, глядя на него, на его сапоги, проникаясь сочувствием, остановила его.
— Погоди, милок! — сама пошла за печку и вышла оттуда с вязанными шерстяными носками в руках. Она протянула их Андрею. — На-ка, надень, ногам-то теплее будет.
Андрей не стал противиться, вытащил из сапог онучи, надел носки и почувствовал, как ноги обрели тепло.
По прибытии в лагерь юный разведчик Андрей Макаров доложил подробные разведданные командиру партизанского отряда Бортичу.
Он рассказал, что нахождение крупного немецко-полицейского гарнизона в селе Озёрное позволяет фашистам спокойно и часто совершать карательные рейды по всему району. В селе у них находится большой склад с боеприпасами и медикаментами. А ещё он рассказал о расположении охраны и немецких частей в деревне.
На экстренном совещании в штабе партизаны, получив в полном объёме сведения, решили, что это звериное гнездо надо уничтожить.
Несколько дней работали над планом незаметного подхода и внезапного нападения на фашистский гарнизон.
Бортич предложил организовать четыре группы: две группы для уничтожения блокпостов, одна группа, самая большая, для нападения на школу и ещё одна группа для уничтожения штаба. Начало операции должно быть ночью, одновременно для всех групп, сразу по сигналу ракеты. С начала операции обоз должен приблизиться к амбару с боеприпасами, бойцам уничтожить охрану, погрузить трофеи на подводы и скрыться, не дожидаясь конца операции.
— Мы обычно имеем дело с превосходящими силами, но наша сила в неожиданности нападения, — такими словами Бортич закончил своё предложение. Он говорил спокойно, даже буднично.
План был всеми одобрен, и операцию решили провести через день. А Тимофей Стрига, обычно немногословный, холодно и бесцеремонно, испытывая внутреннюю ненависть к оккупантам сквозь зубы сказал:
