Минуя затянувшуюся тонким льдом задумчивую речку, Андрей увидел перед собой большое село. Свернув с извилистой дороги, решил крадучись проникнуть через запущенный сад к крайней избе. В саду он заметил седого, как лунь, сухотелого старика, который закапывал под раскидистой яблоней предмет, завёрнутый в тряпку, похожий на ружьё. В саду было тихо, только покачивались яблоневые ветки, пряча у своих корней чужую тайну. Он хотел прошмыгнуть мимо, но старик строго окликнул:
— Эй, малец! Ты куда это нацелился? — громко остановил его дед.
Андрей вздрогнул от сердитого окрика.
— Дедушка, я просто хотел узнать, у вас в селе немцы-то есть? — с придыханием спросил он. Андрей научился это делать, чтобы не вызывать к себе подозрительного внимания.
— А как же, есть, — дед, охоч к разговору, приглядываясь к мальчонку, жилистой ладошкой вытер губы. — А тебе много надо?
— Да нет, — замялся, ежась от холода, Андрей. — Боюсь я их, — своим видом он пытался расположить к себе старика. — А я хожу побираюсь.
— Ты городской, кажись?
— Не-ет… Деревенский я, из Новосёлок, может слышали? — он врал легко и быстро.
— Оно и видно, — прищурился дед. — Пальтецо-то у тебя городское.
Андрей слегка растерялся, но в знак несогласия, почему-то похлопал себя по карманам потрёпанного пальто и быстро сообразил, что ответить.
Да нет… Это мне добрые люди дали, чтобы не замёрз.
— А ты сам-то, кто будешь? Уж не из лесу ли ты? — тонкими тёмными губами спросил дед.
— Из деревни я. Вот хожу, прошу, кто что подаст, чтобы с голоду не умереть… Сирота я, — выдавливая слезу промямлил Андрей.
— Сирота-а, — сомнительно протянул неторопливый дед, нутром почувствовав недоговорённость: мальчишка что-то скрывает. Старик хитровато прищурился, накинул кацавейку на костистые плечи. — Ну пойдём в дом, там старуха тебя накормит.
Как только они переступили порог избы, из-за печки раздался негромкий мягкий голос.
— Семён, ты куда это делся?
— Ты смотри, Евдокия, какого гостя я тебе привёл! — умело ушел он от ответа.
Из-за печки вышла его старуха: гладко причёсанная, аккуратно одетая женщина.
Андрей, увидев хозяйку, с трудом разжимая стылые губы, проговорил:
— Здрасьте.
Хозяйка приветливо пригласила мальчика в дом.
— Проходи, проходи!.. Чей же ты будешь, красавчик такой?
— Теперь ничей… Сирота я, — заученно ответил он, шмыгая носом.
Андрей огляделся. Изба у деда была чистая, светлая, от вымытого пола пахло свежестью, а в углу, как положено, иконка в киоте. Старуха оказалась не такой уж и старой, а дед называл её так с лаской и уважением в голосе. Рыжий кот доверчиво тёрся о ноги хозяина. Это всё будило у него доброе чувство и теплоту во всём теле. И дышалось ему особенно легко.
— Евдокия, накорми-ка гостя получше, — приказал дед.
— Ой, да, да! Конечно, сейчас накормлю… А ты иди за стол, — сказала она мальчику, а сама стала хлопотать у горячей печки, доставая оттуда чугунок с едой.
Устав от долгой хотьбы, Андрей расслабленно сел на край лавки под иконой. Пока хозяйка возилась у печки, дед Семён терпеливо пытал гостя: кто он, откуда, как зовут?
Андрей ловко врал: отец умер до войны, мать умерла в войну, дом сожгли немцы, поэтому жить негде, и он ходит по деревням, просит милостыню… Он всё делал разумно, подбирая нужные слова. И только в конце сказал правду.
— А зовут меня Андрей.
Хозяйка поставила перед ним полную миску наваристого горячего борща. Он растопыренными ноздрями вдохнул ароматный, давно забытый запах, который приятно защекотал в носу.
— Кушай на здоровье, — по-доброму улыбнулась она.
Андрей с жадным удовольствием принялся за еду, причмокивая.
— Вкуснотище…
Евдокия, глядя на сироту, вытирала ладонями мокрые щёки. Дед Семён, внимательно изучая и следя за мальчишкой, как тот с упоением хлебает борщ, думал: «Этот хитрюга пришел в деревню, конечно, из леса и не просто так. Его послали, чтобы проведать много ли у нас немцев, какое у них вооружение… Если он пойдёт по деревне разведывать, то, как пить дать, попадёт к полицаям».
Проникаясь материнской заботой, наблюдая, с каким аппетитом гость поглощает еду, Евдокия с обидой улыбнулась воспоминаниям.
— Вот сметанки-то к борщу нет, — она горестно нахмурила брови. — Корову нашу, Милку, немцы съели.
У Андрея зависла ложка, по спине побежали мурашки, он вопросительно посмотрел на деда.
Тот беспомощно развёл руками.
— Старуха правильно говорит… Озоруют немцы, озоруют, — дед тяжело вздохнул. — А всё почему? Они знают, что находятся в прочном тылу, и располагаются, как у себя дома. Ведут себя, как хозяева… Германцев у нас в селе, небось, человек двести… — сказал дед после некоторого молчания. — А ты не слушай меня, милок, ешь, а то остынет, — он покосился на гостя. — А Милку полицейские угнали. Эти пуще немцев зверуют.
Он замолчал, потрогал белую щетину, углубился в свои мысли, лицо его стало твёрдым: наверное, вспомнил свою Милку и то, что творили в селе немцы, но молчать не хватало сил. Он сделал усилие над собой и сказал:
— Немцев много, хоть пруд пруди. И вооружены они по самое не хочу.
