Вот ведь как бывает. Увидел настоящего, живого. Кто бы мог подумать. Да не просто увидел, еще и услышал от него такого, чего вряд ли бы вообще от кого-то мог услышать. Непростой старик. Видит. Многое видит. Чего другие не могут.
Знал он про 21-й век, про настоящего Артёма — хирурга, утонувшего в суете мегаполиса. Знал — и предложил помочь вернуться.
«Обратно? — подумал доктор, переходя улицу. — Домой?»
Туда, где смартфоны, интернет, пицца с доставкой, кофе в стаканчике, шум машин. Всё родное, привычное. Можно снова быть собой, не прятаться под личиной Ивана Палыча.
Но…
Артём прикрыл глаза. Там ли его дом? Настоящий дом…
Здесь, в 1916-м, время течёт иначе. Нет гонки, нет звонков по ночам, нет проклятой беготни. Утро в Зарном — скрип снега, запах дров, голос Аглаи: «Иван Палыч, пирожки готовы!», больница, такая привычная, родная. И Анна. Её улыбка в «Синема-палас», тёплая рука в его ладони, тихий смех: «Лыжи в квартире! Умора!». Любовь, которой не было там, в будущем, среди лайков и дедлайнов.
— Вернуться? — сам себя спросил доктор.
И не смог ответить на собственный вопрос.
В квартире на третьем этаже было холодно, мерно тикали напольные часы, словно отсчитывая его судьбу. Артём бросил саквояж на диван, зажёг керосиновую лампу и сел, потирая лоб.
«Вот ведь старик! Подкинул задачу! Лучше я бы вообще туда не ходил!»
— Вернуться… — вновь пробормотал он, уже задумчиво. — Да, наверное, надо.
Он родился там, значит там ему и быть. Там — его время. Там. Не тут.
Но…
Как же Анна? Ее то ведь не переместишь туда.
— Нет… не могу. Не вернусь.
Он сжал кулаки, отгоняя мысли о будущем.
И всё же… Разговор с Распутиным был таким коротким, оборванным. Эх, расспросить бы, узнать, задать вопросы.
— Нужно встретиться вновь! — вдруг просиял доктор.
Встретиться и поговорить, обстоятельно, без спешки, расспросить обо всем, узнать. И принять окончательное решение.
Он кивнул сам себе.
«Завтра найду Антонину, она сведёт с ним», — успокоившись, подумал Иван Палыч. Потом лег на диван и тут же провалился в сон.
Утро в Петрограде выдалось серым, с Невы тянуло сыростью. Иван Палыч шёл к кафе «Le Ange Jaune» у Казанского собора, кутаясь в пальто. Антонина ждала за столиком, голубые глаза девушки сияли под вуалью.
— Иван Палыч, вы нынче бледный! — улыбнулась она, отпивая шоколад. — Петербург не по нраву?
Артём, присев, кашлянул.
— Петербург прекрасен. Просто, мысли разные.
— И какие же? Все заботы врачебные?
— Не совсем. Антонина Аркадьевна, мне бы… нужна ещё одна встреча. С Григорием Ефимычем. С Распутиным, — доктор вдруг поймал себя на мысли, что робеет от этой своей просьбы, словно просил о чем-то постыдном. — В прошлый раз разговор наш оборвался, не всё сказали друг другу, признаться, толком даже не поговорили.
Фрейлина закатила глаза, её улыбка стала хитрой.
— Правда ведь, он сильный? Недаром царская семья ему верит! Слово молвит — и царевич оживает. А взгляд — будто душу пронзает! Ох, доктор, вы попались на его крючок и его charisme! — Она рассмеялась, но, заметив серьёзность доктора, кивнула. — Постараюсь, Иван Палыч. Говорят, сегодня вечером он будет свободен. Телефонирую вам в госпиталь. Идёт?
— Идёт, — выдохнул Артём. — Мерси. Спасибо большое!
Принесли кофе.
— А что-нибудь слышно от Ксении насчёт Штольца? — спросил Иван Палыч, немного расслабившись и отпивая горячий напиток. — Ситуация-то шибко странная.
Антонина нахмурилась, отставив чашку.
— Вчера с ней разговаривала. Вся в расстроенных чувствах. Переживает из-за этого Штольца. Говорит, что он человек хороший, милый и еще не собралась с духом, чтобы спросить его про фамилию. Я ей конечно повторила, что известны случаи брачных аферистов, а она лишь вздохнула. Штольц ей голову вскружил.
Антонина отпила кофе.
— Вот и сидит Ксюша, вздыхает, да снимки смотрит.
— Какие снимки? — не понял доктор.
— Которые они вместе со Штольцом делали. Удачно, надо сказать, сделали. Заводик тот сфотографировали, про который я вам говорила, который совсем недавно взорвали. Там теперь, говорят, такой пустырь несуразный.
— Пустырь… — задумчиво повторил Иван Палыч.
— Ну да, — кивнула девушка. — Только на фотографии и остался заводик тот. Но лучше бы природу фотографировал. Странные у него вкусы, у этого Штольца! Точно вам говорю — брачный аферист он!
От мыслей отвлекло какое-то волнение, происходящее на улице. Доктор и его спутница оглянулись.
У продуктовой лавки напротив ресторана толпились женщины с корзинами, старики, школьники. Лавка была закрыта на замок.
— Сахар обещали! — раздраженно крикнула баба в платке. — А нету! Закрыто!
И громко стукнула кулаком по двери.
— На фронт всё увезли, а нам — пусто! — вздохнул мужик с портфелем.
— Верно, обещали, — кивнул кто-то. — Сегодня, сказали, будут отпускать. А закрыто.
Вновь постучали в деревянные стенки лавки. Никто не открыл. Принялись возмущаться чуть громче.
Парень в картузе, стоявший чуть в сторон и словно этого и ждавший, влез в толпу.
— Товарищи! Доколе терпеть уже можно? Хлеб втридорога! Сахар не отпускают! Издевательство! Долой войну!
Толпа загудела, кто-то подхватил:
