– Костяные врата… Врата из костей, связанных ремнями из кожи. Те самые, сквозь которые сестры и переодетый женщиной Эктабр спускались в преисподнюю… Некое место, куда допускаются только женщины? Нет, – решительно отмахнувшись от собственной догадки, рассудила я. – Тогда он не смог бы спрятать таблички там.
– Костяные врата тебе не станут преградой, – напомнил Кудшайн. – А далее новый образ: костяная дорога, что под ноги ляжет.
– Может, улица с каким-нибудь, так сказать, «костяным» названием? – неуверенно предположила я. – Скулл-стрит, Фимур-стрит, Клавикл-стрит…
Череп, бедро, ключица… Все это звучало довольно мрачно и совершенно неправдоподобно. Однако не зря у меня в бабушках выдающаяся натуралистка! Стоило вспомнить о ней, и все сразу же сделалось ясно. Голень, она же – малая берцовая кость, сломанная гранмамá во время той катастрофы, что привела ее к встрече с народом Кудшайна!
– Фибула-стрит, – догадалась я (правда, улица эта названа в честь фасона броши, а не малой берцовой кости, но таковы уж причуды поэтической вольности).
Кудшайн, совершенно не знавший Фальчестера, согласно кивнул:
– А что там, на этой улице и в то же время невдалеке от реки?
– Понятия не имею, – ответила я. – Нужно пойти и взглянуть. Тем более, здесь совсем рядом.
Но прежде, чем я успела сделать хоть шаг, Кудшайн схватил меня за руку.
– Самим? – спросил он. – Одри… ты ведь только что видела тело Холлмэна. Нам может грозить нешуточная опасность.
Рванулась я прочь… однако Кудшайн, хоть и ученый до мозга костей, а все же намного больше меня. Пока не отпустит, или пока я не вспомню уроки дзю-дзюцу, пойти куда-либо мне не судьба.
– Нешуточная опасность может грозить
– Плевать на таблички! – вскричал Кудшайн, взволнованно приподняв крылья. – Что бы там на них ни было написано, оно для меня не может быть важнее твоей жизни!
Это заставило призадуматься. Наверное, в письменные свидетельские показания материи личного свойства включать не положено, но… признаться, от слов Кудшайна у меня разом перехватило дух. Многие месяцы оба мы думали только об эпосе, о его возможном влиянии на историческую науку, и на мою карьеру, и на будущее дракониан, и потому я мало-помалу начала полагать, будто важнее него нет
Однако сколько я ни считай что-либо для себя важным, это еще не значит, что из-за него следует навек выкинуть за окошко весь инстинкт самосохранения. Получив время на размышления (точнее сказать, вынужденная на время приостановиться и пораскинуть умом), я ухитрилась наскрести по сусекам горстку здравого смысла.
– Сообщим обо всем Коррану, – сказала я и двинулась обратно – на Кресси-стрит, к моргу.
Вот только, дошагав до цели, мы обнаружили у парадного входа запиравшего двери доктора.
– А констебль Корран ушел сразу же после вас, – сообщил он.
Пускаться вдогонку не стоило: за это время констебль успел уйти далеко.
– Тогда позвольте воспользоваться вашим телефоном, – попросила я. – Мне только что пришло в голову нечто очень и очень важное.
Из морга я позвонила в окружной участок Нового Запада, но, разумеется, туда Корран еще не вернулся. Тогда я рассказала дежурному констеблю обо всем, что мы с Кудшайном обнаружили в стихотворении, а после сообщила, что мы отправляемся на Фибула-стрит и будем весьма обязаны констеблю Коррану, если он тоже как можно скорее направится туда. Таков был мой компромисс с инстинктом самосохранения – не стану делать вида, будто всерьез полагаю сие достаточным, но поступаться большим я в тот момент не желала.
– Он встретится с нами на месте, – сказала я Кудшайну, вернувшись назад.
Да, это подразумевало более определенную договоренность, а значит, правдой, строго говоря, не являлось, однако Кудшайн, не слишком хорошо ориентировавшийся в столичных улицах и разделяющих их расстояниях, ни словом не возразил.
К Фибула-стрит мы двинулись пешком. Идти было недалеко, однако вскоре я сообразила, что путь ведет нас вверх по течению, и по спине пробежал озноб. Конечно, вверх по реке от Кресси-стрит расположена немалая часть города, и тело Холлмэна могли сбросить в воду где угодно, но все же на сердце сделалось неспокойно.
