Обращая сумрак в свет полностью

И ухмыляется, чудовище. Знаю, гранпапá редактор «Обозрения» не любит, но все остальное я уже пробовала. Способа доказать, что это Аарон [зачеркнуто] мистер Морнетт [зачеркнуто] что это он, свинья лживая, украл мою идею, а не наоборот, просто не существует. Те, кто не доверяет ему, мне верят, но остальные только плечами пожимают. В конце концов, он – действительный член Коллоквиума Натурфилософов, а я кто? Сущее дитя! Девчонка, наполовину эриганка, ухватившаяся за спасительную соломинку: ну, как же, ведь все в моей семье знамениты, а я чем отличилась? Напечатала пару малозначительных статеек в каких-то малоизвестных журналах? Неудивительно, что пытаюсь приписать себе такое открытие!

Веришь ли, нет: вчерашнего дня он со мной даже заговорил. Уж не знаю, чего и ожидал: может, думал, что я каким-то чудом не заметила его воровства? Или простила его? Пусть скажет спасибо, что в ответ получил только пощечину – это он еще дешево отделался! Вот только публики при том присутствовало… одним словом, на репутации моей пятно, и не забавного толка, а жалкого. Его теперь навеки запомнят как ученого, блистательно высчитавшего продолжительность драконианского года, а меня – как особу, закатившую по сему поводу истерику.

Спрошу гранмамá, нельзя ли покинуть Фальчестер поскорей. И плевать, что Сезон еще не завершен: мне здесь, кроме позора, ничего более не снискать.

Одри.

С утра я проснулась едва ли не в убеждении, будто голос Морнетта среди ночи мне просто почудился. Казалось, голова распухла вдвое против обычного: может быть, опухоль давит на мозг, отсюда и галлюцинации?

Ладно, всерьез я, разумеется, так не считала. Просто в глубине души очень хотела, чтоб все это оказалось сном, и потому отправилась вниз, завтракать, как ни в чем не бывало – словно, если притвориться, будто ничего не произошло, так оно на самом деле и выйдет.

Кудшайн обнаружился посреди холла, и вид имел крайне растерянный. В столовую его мог бы препроводить кто-либо из слуг, однако дом был странно пуст. Очевидно, все слуги попрятались от жуткого полудракона-получеловека, а сам Кудшайн, в Ширландии никогда не бывавший, даже не представлял себе, как устроены наши загородные особняки.

Увидев меня, он вздохнул с облегчением и в то же время пришел в ужас.

– Твое лицо, – сказал он, протянув к моему носу когтистый палец, однако до носа не дотронувшись. – Мне так жаль… ведь это случилось из-за меня.

– Вздор, – возразила я.

Вернее, попыталась было возразить. Кудшайн говорил по-дракониански, и я машинально ответила на его языке, но драконианские назальные гласные при наглухо закупоренном опухолью носе получаются как-то не очень.

– Это случилось из-за тупых узколобых фанатиков, – сказала я, перейдя на ширландский. – И скоро все заживет. Жаль одного – что твои первые впечатления по приезде оказались настолько ужасными. Идем завтракать и посмотрим, не удастся ли их загладить.

Завтракали мы вдвоем: как выяснилось, лорд Гленли с утра уехал куда-то по делам, и я о том, откровенно скажу, нимало не пожалела. Тем более, что с Кудшайном не виделась уже… о, небеса, уже больше двух лет! С того самого симпозиума в Ва-Хине, где ему было так трудно дышать, что нам и побеседовать толком не удалось.

Конечно, я – с таким-то лицом – могла питаться только овсянкой, однако домоправительница накрыла для нас целый пир. Ломтик тоста Кудшайн изучил с той же отстраненной неторопливостью, с какой изучал все незнакомое, оценил, исследовал со всех сторон, и лишь затем принял решение отправить в рот.